оставь

кащей сидит на талом снегу, выкуривая третью сигарету. он скуривает её до фильтра, пока пальцы не обжигает. роняет, молча смотрит как окурок прожигает снег, устремляясь к земле. он смотрит на это, видит куски тёмной, такой мягкой земли, но просто опять закидывает её снегом. не хочет видеть. он лишь вздыхает, вытягивает длинные ноги и прикрывает глаза. вокруг него мертвая тишина, он молчит, слышит лишь свое дыхание, биение сердца и редкие звуки чириканья. редкие. завывание ветра, как деревья качаются из стороны в сторону. как их ветки бьются друг об друга. это странное ощущение, чувство. оно все странное. одно хорошее, здесь тихо, почти людей нет. редкие посетители столь мрачного места, сейчас дома сидят, а не здесь носятся. и это самое главное. в кармане приятным грузом лежит небольшая бутылка водки. кащей устало вздыхает, запуская руку в карман. вытаскивает заветную бутылочку, открывает и делает пару больших глотков. горло обжигает, он морщиться, но терпит. плохо, но в душе все равно. в голове все начинает мутнеть, даже новая сигарета не поможет, он-то понимает. но все равно курит, чтобы просто перебить мерзкий вкус алкоголя. ему не доставляет это удовольствие, но лучше чувствовать табак, нежели терпкий спирт на языке. на душе пустота, как и в груди. там зияет кровавая и пульсирующая дыра, которая навряд-ли теперь сможет наполнится. ему хочется свернуться клубком, лечь под бок, родной и тёплый, и закрыть глаза, чтобы никогда не наступал чёрный период в его мрачной жизни. чтобы чужие родные руки, мягко путались в его кудрявые волосах и приятно поглаживали по спине. в такие редкие минуты, он старался даже не дышать, чтобы не нарушать всю идилию. очень хочет этого, но не может. не может. и это убивает его. навряд-ли кащей сможет это получить от кого-то другого. ведь, по сути есть множество людей, но его любовь, что заставлял сердце биться была одна. моменты такой нежности были настолько редки и интимны, что хранились в отдельном уголке души. они относились к разделу самых нежных воспоминаний, о которых всегда можно было согреться холодными ночами. снег, на котором он сидит, жжёт его кожу даже через тёплые штаны. ему уже все равно, что потом все кости будут болеть. ему все равно, что он может заболеть и сдохнуть. ведь сейчас умирают все и от всего. он просто сидит, думает и ему не хочется вспоминать все, что было. это настолько больно и страшно, что мышцы напрягаются против его воли. а воспоминания накрывают. они рвут ему голову, ковыряют мозг. он помнит тёплые сухие руки, они никогда не были мягкими или нежными с ним, но они были самыми родными для него. с пятнадцати лет, ему было тепло в его объятиях. это звучит по пидорски до сих пор, но кащею настолько похуй, что он улыбается этим воспоминаниям. они больны были, это давно было ясно, но ни один из них не мог отказаться. они словно связанны были, не могли жить по отдельности. он помнит запах квартиры, в которой они жили вдвоём, где постоянно было прохладно и царил полумрак. он это помнит и каждое воспоминание уже болезненым спазмом отдаётся в его грудине. он помнит тёплые и сухие поцелуи на щеках, губах и где только можно ещё. мягкие и порой горящие глаза. глаза, что всегда горели радостным пожаром, накрывая его с головы. что дарили ему силу и поддержку. что давали ему надежду на светлое будущее. все слова, что когда-то были сказаны, он помнит. все мягкие, колкие, больные, ранящие его. он помнит. и слеза скупая стекает по лицу. её сразу остервенело вытирают. да с такой силой, что складывается ощущение, что кожу стянуть пытаются. поднаготную показать. достают новую сигарету и пальцы непослушные вновь поджигают, только вот с третьего раза, в воздухе чувствуется запах сигарет. лёгкие снова обжигает, кожа болит, но кащей упорно сидит. по снегу слышаться шаги, они точно направляются к месту где он сидит. поворачивает голову и смотрит слегка мутным взглядом, щурится, чтобы узнать подошедшего. маратик. кащей улыбается щербато, шмыгает носом, да руки расставляет, словно рад видеть младшего адидаса. но сам то понимает, что просто видеть марата не может. он его ненавидит всем тем, что осталось от сердца. до скрипа зубов и сжатых пальцев. просто хочется выбить из мелкого пацана всю дурь. почему? он сам до конца не понимает, просто злость надо выпустить. на кого-нибудь уже. и маратка смотрит на него волком диким, губы поджимает в тонкую линию. взгляд его полумертвый. даже нет, не так, он безразличен, с вкраплениями отвращения. демонстративно обходит, не сядет рядом, не позволит себе такого, пускай и общая причина у них здесь для нахождения. прекрасно знает, что кащей делал с его братом. какие мерзкие дела проворачивал, какие слова отвратные произносил. как целовал его, как смотрел голодным взглядом. откуда маратка знает? застал единожды их. перед глазами до сих пор картина стоит. как вова доверчиво жмется к кащею, который самозабвенно целовал его лицо, щеки и лоб. как спускался ниже. как шептал что-то на татарском, смотря передано и любяще. а вова лишь отвечал, плавился, иногда беря инициативу на себя. марата тогда чуть не вытошнило и он тихо свалил из квартиры. но прекрасно знал, что кащей-то его приметил. стереть память охота. марата каждый раз клинит. хочется ударить. кулаки на автомате сжимает, кастет вовы пальцами поглаживает, что в кармане теперь грузом тяжким лежит. но не делает первых ударов, знает, что как минимум кащей будет по-сильнее его, даже под алкашкой. неприятно видеть кащея, а кащей сам это знает, но только поглумиться может. только подразнить, не более. не хочется драться с мелким, знает, что уделает маратика, но не хочет. а маратик не глумиться, да ненавидит кащея и хочет дать ему в морду наглую, но держит себя в руках. просто не хочет пачкать руки, брезгует, как себя он убеждает. кулаки сжимает и садиться напротив него, опираясь о чужую ограду. не красиво устраивать драку в таком месте. нельзя. — что это ты здесь делаешь? он сам берет закуривает сигарету, знает, что никто ему уже ничего не скажет. знает, что кащей и слова против не кинет, знает, что самому мужику плохо, что на скорлупу внимания обращать не будет. и прекрасно понимает, что не будет отбывать наказание. да и кто такой кащей ему? никто, по сути. просто левый мужик, что был с его братом. который спал с его братом. который порочил его брата. который испортил вову. м-да. такие мысли стоит выбрасывать из головы, думает маратка. курит спокойно, на сколько это возможно. кусает нижнюю губу и смотрит куда-то за спину кащея. взгляд остекляневший отводит, да и ждёт пока ему ответят. — я так встречаюсь с ним. марата дёргает от глухого, пропитого голоса старшего, от его безразличного взгляда в никуда и томной печали в словах. он сам скучает по нему. сам, очень сильно. и жалеет о всех обидах, что когда либо были меж ними. он видит лишь безграничную печаль в чужих тёмных глазах. марат начинает пропитываться соболезнованием к кащею. но и в тот же момент дикое отвращение накрывает его. — он же мертвый. кащей вздыхает, откидывая недокуренную сигарету, опять глотает дешёвой водки и жмурится. качает головой. он знает, что он мертвый, осознание давно в мозгу больному появилось, но каждый раз больно. тупая боль, просто разрывает его голову. а он лишь хмыкает и ничего не говорит. лишь подтягивает одну ногу к себе, смотря сквозь марата. ему просто хочется исчезнуть, не видеть презрения. ну или хотя бы не давать расползтись этому презрению на него. — я тоже умираю и так встречаюсь с ним. голос скрипит, горло уже начинает драть невыносимо. он срывается на кашель, отплевывая вязкую слюну на чужую территорию. ему просто хочется уйти, но не может. вовку похоронили девять дней назад. а сердце его до сих пор воет, волком плешивым, скребет когтями сильными, словно найти его пытается. перед глазами до сих пор стоит картина с гробом, убивающейся мачехи и, в ступоре стоящим, отцом. гроб, что стоял в машине, с его вовкой. он перед глазами видит как пацаны гроб несут, как сами стеклянными глазами смотрят на бледное лицо того, кто лидером их был. они потеряли не просто лидера, а друга, который был для них как старший брат. вова был широк на душу, помогал как мог и чем мог. да был порой придирчив и строг, никто не отрицал, мог нагрубить или быть жестким, но никогда не бросал своих. пацаны шипят, горящими от ненависти глазами смотрят на кащея, который тоже пришёл сказать слова прощания. они до сих пор его ненавидят, он был отшит самим же вовкой, но все равно поимел совесть появиться здесь. но ему было плевать, слезы застилали тогда его взор, но ни одна так и не упала. на прощании, слова у всех были мягкие, тёплые, пропитаные горечью и дружескими отношениями, а его слова, они были отражением глубокой тоски, неверием и мягкой, почти щемящей любовью. нет, кащей не собирался порочить вовкину память какими нибудь мерзкими или громкими высказываниями, он говорил урывками, фразами, что были бы понятны только им двоим. но один человек только понял, что тогда имел в виду он. маратка. маратка, просто стоял тогда и смотрел на него горящими от отвращения глазами. с перекошенным ртом, от удивления и неверия, что тот посмел сказать такое, перед гробом его, перед всеми. а кащей тогда лишь молча кинул на него взгляд полный боли и безразличия. для марата кащей был тем, кого он не любил, кого не понимал и не представлял как вовка мог с ним дружбу водить. а оказалось уже вовсе и не дружбу. осознание давно было в голове младшего, но никак не хотелось, признавать этот факт, а теперь больно от принятия. и с того самого момента, после похорон, кащея буквально ненавидел весь район, если не город, никто его даже пальцем не трогал. да если бы и тронул, ему было бы все равно. видимо предрассудки и просто чувство мерзости, для людей была выше всего остального. от него отвернулись почти все, кто тогда с ним общался. ему плевали на спину, в лицо, замахивались и просто проклинали. а ему все равно. бороться было не за что. без вовы то жизнь не та. она ему не мила больше, мир его стух, да гнить начал. вместе с ним походу. он потерял свою жизнь, девять дней назад, она теперь лежит под двумя метрами казанского чернозема, в деревянном гробу, с закрытыми глазами. они больше не откроются, сипловатый прокуренный голос больше не скажет ничего, руки не потянут его, не ввяжут в драку, не поднимут ничего. кащей в первый раз в жизни увидел вовку в костюме, он сразу подумал, что надо было его так и раньше заставлять одеваться. и слезы вновь непрошенно тогда скатились по его лицу. ему было дурно, ноги подкашивались, пока он шёл за всеми слушая похороный оркестр. он стоял молча, пока священник читал молитвы, пока гроб отпускали в яму и закапывали. все плакали, рыдали, говорили, что не мог так человек быстро уйти. он же с Афгана вернулся! вернулся, значит там смерть его не настигла. а здесь поймала в лапы свои цепкие, обвила крючковатыми пальцами. от этих мыслей плохо. как так могло произойти? просто не успел человек увернуться. просто отойти на шаг назад. — что ты хочешь, м, маратик? услышать, что-то? кащей смотрит на младшего, безразлично, с толикой грусти и отвращения. а марат лишь кривится, поднимается и не слова больше не сказав, уходит обратно. не стоило ему приходить наверное, тревожить себя самого. кащей решает, что парню тоже надо остыть, да факт смерти принять. он делает ещё один глоток горячий, не морщиться уже, пускай горло и болит. он просто сидит, возле могилы того, кого любил без памяти и сожалений. его любовь к вовке больная, мерзкая и неправильная. но им обоим никогда не было плохо от неё. да, на светлое будущее особо из них никто не рассчитывал, но такой исход удивил их обоих. кащей сидит на талом снегу и пьёт. мечтает. и плачет.