Мой первый успех по личной жизни.

— Лоретт, сколько можно копаться, мы опаздываем, а дядюшка Этьен не терпит опозданий, ты же знаешь! — раздался из-за двери сердитый женский голос. — Да-да, уже иду! Девочка раздраженно тряхнула головой так, что две длинные толстые глянцевито-черные косы, перевитые нарядными ало-золотыми лентами, больно хлестнули ее по спине. Вечно эти взрослые куда-то торопятся и все время заставляют думать о том, как бы не совершить того, что неприлично или того, что не терпят другие взрослые. А книжка ведь такая интересная… Тяжело вздохнув, Лоретт наклонилась и любовно уложила в свой чемоданчик поверх десятка нарядных, почти что кукольных платьев, внушавших ей глубочайшее отвращение, толстую книгу, на обложке которой крупными буквами значилось «Госпожа Бовари». Старая гувернантка Жислен, конечно же опять будет возмущаться, что девочке столь нежного возраста еще не пристало читать подобную литературу, но несмотря на то, что ей только-только минуло двенадцать лет, ее воспитанница была не по годам умна, упряма и остра на язык. Ее не могли укротить ни увещевания, ни проповеди о том, как подобает вести себя истинной леди, ни даже весьма суровые наказания, на которые были щедры ее мать и гувернантка. Вместо того, чтобы покорно выполнять их требования, девочка обучилась виртуозно хитрить, дерзить и исполнять задуманное любыми способами. Одним словом, по мнению ближайшего круга общения семьи Ферье она была просто несносна. Одернув платье и с грохотом захлопнув крышку чемодана, девочка спустилась по лестнице, раздраженно пиная поклажу перед собой. Ей абсолютно не хотелось провести целый месяц зимних каникул в огромном, мрачном, продуваемом всеми ветрами фамильном особняке в обществе престарелого неулыбчивого дядюшки, суровой гувернантки и вечно печальной и всем недовольной матери. Но такова была семейная традиция, нарушение которой грозило самым страшным наказанием — лишением доступа в огромную библиотеку дяди. Спустившись по лестнице, Лоретт увидела, что мать уже стоит в холле, недовольно поджав губы и держа в руках ее капор и пальто. — Опять ты читала эти низкопробные слащавые бредни вместо того, чтобы помогать нам готовиться к отъезду? — резко спросила она. — Надо бы запретить Этьену пускать тебя в библиотеку. — Нет, матушка, пожалуйста, только не это! — огромные темно-синие глаза Лоретт наполнились вполне искренними слезами. — И слышать ничего не желаю, — отрезала мать, застегивая ей пальто с такой яростью, что пуговицы чуть было не разлетелись по прихожей. Убрав антрацитовые косы дочери под пушистый капор, Вивьен Ферье вытолкала ее на крыльцо и, подойдя к стоявшему во дворе запряженному гнедой лошадью фаэтону, швырнула пожитки девочки на сидение, но промахнулась и распахнувшийся от удара чемодан упал на снег рядом с транспортным средством, явив свое содержимое. Чуть не плача, Лоретт бросилась на колени, стремясь спасти свое единственное бумажное сокровище среди пестрого вороха бесполезных тряпок. Но уже через мгновение ее рывком подняли на ноги, а еще через миг щека будто вспыхнула огнем от материнской пощечины. — Мерзавка! Я запретила тебе читать эту отвратительную богомерзкую книгу, как ты смела меня ослушаться, да еще и дерзнула пытаться тайком провезти ее в приличный дом! — гневно воскликнула Вивьен. — В ближайшее же воскресенье мы идем в церковь, и к библиотеке вы, юная леди, даже не приблизитесь! А сейчас собери свои тряпки и марш в фаэтон, я не хочу из-за тебя приехать за полночь. Полуослепшая от выступивших слез, Лоретт принялась ползать по сугробам на коленях, зачерпывая длинными рукавами пальто снег и собирая выпавшие из чемодана вещи. Щека горела, как будто по ней со всей силы хлестанули крапивой, внутри все переворачивалось от горя, гнева и унижения, но девочка стиснула зубы и постаралась обрести контроль над бушевавшими в ней эмоциями. Она даст им волю позже, в каком-нибудь укромном уголке дядюшкиного имения, но никогда не заплачет перед этой гордой, холодной, чопорной женщиной, от которой за всю жизнь не слышала ни единого ласкового слова. Собрав разлетевшуюся по снегу одежду, девочка попыталась было добраться до лежащей поблизости книги, но не успела она сделать и шагу в этом направлении, как Вивьен схватила ее за руку и швырнула в экипаж, будто тряпичную куклу. Приподнявшись на локтях, девочка наблюдала, как мать лично защелкнула латунный замок чемодана и вручила его спустившемуся с козел кучеру по имени Тома. Толстяк принял из рук хозяйки чемодан и перед тем, как закинуть его на крышу фаэтона, бросил сочувственный взгляд в сторону девочки и ободряюще подмигнул ей. Вивьен тем временем подняла лежащую в сугробе книгу и взяла ее подмышку. Забравшись в фаэтон, она уселась возле открытого окна и велела кучеру трогаться. Как только экипаж пришел в движение, мадам Ферье распахнула окно, в которое тут же ворвался ледяной ветер и снег, и швырнула раскрытую книгу прямо под колеса. При виде этого зрелища у Лоретт перехватило дух. Сжав кулаки до побелевших костяшек и впившихся в ладони ногтей, она смотрела на мать, кривившую губы в довольной улыбке. Услышав звук рвущихся под копытами и колесами страниц, девочка кинула на мать еще один взгляд, полный жгучей обиды и ненависти, и невидящими глазами уставилась на проплывающие за окном деревья. В голове билась только одна мысль: это Рождество в ее семье будут вспоминать еще долго. Поначалу ей даже хотелось выпрыгнуть за бортик и броситься со всех ног домой, но фаэтон набирал скорость, и пытаться спрыгнуть с него на всем ходу было попросту опасной затеей. Ей ничего не оставалось, как прижаться к обитому тканью бортику и, борясь с душившими ее слезами, угрюмо смотреть на проплывающие мимо заиндевевшие деревья и засыпанные снегом поля и пастбища. Вскоре, измученная утренними событиями и убаюканная мерной рысью лошади, девочка задремала и проснулась только тогда, когда гувернантка Жислен, полная одышливая пожилая женщина с вечно растрепанными седыми кудрями, потрясла ее за плечо. — Вставайте, мадемуазель, мы прибыли, — обратилась она к Лоретт, помогая ей выбраться из коляски на подъездную дорожку, припорошенную снегом, искрящимся в лучах закатного солнца красным, розовым и фиолетовым. Отойдя немного в сторону от фаэтона, девочка огляделась. Дом, мрачный высокий старинный особняк, возвышался перед ней громадой из серого камня. Острые черные шпили на его башнях будто пронзали багрово-красное закатное небо, в окнах мерцали бледно-желтые, почти призрачные, огоньки свечей, и от него веяло чем-то зловещим. Поодаль от замка располагались хозяйственные постройки, которые сейчас практически тонули в полумгле. Со страхом глядя на кружащихся над ними ворон, девочка поежилась и оглянулась туда, где ее мать беседовала с дядюшкой Этьеном, высоким худощавым мужчиной с короткими блестящими черными волосами, уложенными на прямой пробор и аккуратными усиками. Заметив смотрящую на него племянницу, он высвободился из крепких, со стороны напоминающих удушающие, объятий сестры и что-то коротко сказал ей. Вивьен повелительно махнула рукой, приказывая дочери подойти ближе. Когда Лоретт подошла к ним, дядюшка Этьен шагнул к ней, высоко поднимая длинные ноги в блестящих черных башмаках. — Дайте-ка мне взглянуть на вас, мадемуазель, — произнес он резко контрастирующим с его телосложением густым басом и, прижав девочку к груди, сухо и деловито расцеловал ее в обе щеки. Воротник его накрахмаленной до хруста рубашки был жестким и неприятно тер ей замерзшее лицо, отросшая щетина и усы кололи щеки, но Лоретт, не видевшая даже столь скупой ласки от матери и гувернантки, радовалась и такому проявлению родственной любви. — Она здорово похудела и вытянулась с вашего последнего визита, Вивьен, — обратился он к сестре, отпустив племянницу. — Да, растет она быстро, знай успевай только одежду покупать, — проворчала мать, заставив Лоретт вспыхнуть от досады. К счастью, дядюшка не стал развивать тему, позвав их за собой в дом. Оказавшись в замке, который был столь же мрачен изнутри, как и снаружи, и освещался лишь развешанными по стенам чадящими факелами, девочка боязливо поежилась, каждую минуту ожидая, что из-за колонны вот-вот появится молочно-белая туманная фигура какого-нибудь привидения. Но за время их блуждания по темным коридорам они встретили только слугу, усердно натиравшего воском перила лестницы. Наконец, вволю поплутав по темным коридорам, они оказались в столовой, где был уже накрыт стол, ярко пылал камин и горели свечи. Войдя в жарко натопленное помещение, Лоретт наконец осознала, насколько замерзла. Медленно отогревающиеся щеки и ладони кололо тысячей крошечных иголок, по спине пробегал озноб. Под строгим взглядом матери она подошла и уселась на стул подле нее, пересилив желание обхватить себя руками за плечи, за которое ее бы непременно выбранили. Вскоре пожилая служанка с добрым круглым морщинистым лицом поставила на стол исходящую пахучим паром супницу. В воздухе разлился восхитительный аромат лукового супа и поджаренных гренок, и Лоретт окончательно поняла, насколько проголодалась. Однако, под строгим взглядом гувернантки, она поборола в себе желание наброситься на еду, и ограничилась тем, что скромно взяла из корзинки ломтик хлеба. Когда с супом было покончено, и на столе появился огромный сверкающий поднос с кишем из копченой грудинки, дядюшка Этьен попытался завязать светскую беседу, принявшись расспрашивать сестру о семейных новостях, накопившихся за время разлуки. Лоретт, разомлевшая от тепла камина и сытости, вяло ковыряла еду вилкой, особенно не вслушиваясь в разговор и мечтая стащить что-нибудь интересное из обширной домашней библиотеки, да поскорей забраться под теплое одеяло. Но реплика, вылетевшая изо рта матери в следующую секунду, заставила ее буквально примерзнуть к стулу. — Что касается поведения Лоретт, то за время нашей разлуки она совершенно отбилась от рук. Сегодня днем она она позволила себе надерзить мне в ответ на замечание о том, что негоже девочке ее возраста читать пошлые низкопробные романчики. Поэтому я хочу, чтобы ты лишил ее доступа в свою библиотеку. От такой откровенной и бесстыдной лжи, Лоретт буквально окаменела, не в силах поверить в сказанное матерью. Смысл ее слов доходил до сознания девочки, словно какими-то толчками, по частям. «Посмела дерзить… низкопробные романчики… лишить доступа в библиотеку…» Как только до нее дошел смысл последней фразы матери, горло будто сдавили тугим железным обручем, а в груди поднялась волна слепящего гнева. Лоретт вскочила со стула, едва не опрокинув его и давясь рыданиями, выскочила из столовой, едва не сбив с ног мадам Жислен и пожилую служанку, проводивших ее изумленными взглядами. Девочка сломя голову неслась по коридорам, не разбирая дороги, задыхаясь от душивших ее рыданий и чувствуя, как по щекам градом катятся горячие злые слезы. Она все бежала по коридорам поместья, потеряв счет времени и абсолютно не ориентируясь в пространстве. В конце концов, она очутилась в маленьком коридоре, который оканчивался глухой стеной. Измученная многочасовой, как ей показалось, беготней по дому, Лоретт опустилась на пол, чувствуя, как в душе нарастает чувство какой-то сосущей пустоты, из горла вместо рыданий вырываются тихие полузадушенные хрипы, а из носа течет кровь, заливая платье. Собравшись с силами, она поднялась на ноги и побрела обратно, пытаясь кружевным шелковым платком остановить кровь. Голова ужасно кружилась, отчего у Лоретт появилось ощущение, что коридор превратился в запутанный лабиринт с ветвящимися проходами. Идти становилось все тяжелее, перед глазами все плыло, ноги были тяжелыми и будто налитыми свинцом. Почти теряя сознание, Лоретт толкнула какую-то дверь и очутилась в комнате, куда ей доступа отныне не было — в библиотеке. Уютное помещение с уходящими под потолок книжными полками, толстым ковром на полу и глубокими мягкими креслами, обитыми песчано-желтой плюшевой тканью, было ее излюбленным местом с самого детства. Из последних сил она сделала несколько шагов, намереваясь дойти хотя бы до одного из кресел, но тут ее настиг очередной приступ головокружения, и она осела на ковер, теряя сознание. Очнулась Лоретт от ощущения, что кто-то несильно, но ощутимо бил ее по щекам и резкого запаха нюхательных солей. От смеси аммиачного и лавандового запахов ее замутило, и, открыв глаза, она испуганно подскочила, ожидая увидеть разгневанную мадам Жислен, мать или дядюшку. Но, к изумлению Лоретт, над ней с озабоченным видом склонился незнакомый молодой человек с густыми темными кудрями и аристократически бледным лицом с тонкими чертами. Его миндалевидные темно-серые глаза смотрели на нее с неподдельной тревогой и участием. Вспыхнув от стыда, она поднялась на ноги и принялась спешно оправлять помявшееся платье, гадая, кто этот незнакомый мсье и как дядюшка и мать отреагируют на расцвеченный тут и там пятнами крови ковер и безнадежно испорченное платье. — С вами все в порядке, милая? — обеспокоенно спросил незнакомец, глядя на нее. — Да-да, все в порядке, мсье, мне уже лучше, благодарю вас, — сконфуженно произнесла девочка, наконец, осмелившись поднять глаза на своего спасителя. — Если бы вы не пришли, неизвестно сколько бы я провела в беспамятстве. — О, не стоит благодарности, мадемуазель, признаться, я был крайне озадачен и несколько напуган, придя в библиотеку и увидев здесь столь очаровательное создание, лежащее без чувств. Кстати, меня зовут Гаэтан де Гранже, — ответил юноша, склонив голову в вежливом поклоне. — А меня Лоретт Ферье, рада с вами познакомиться, мсье, — девочка присела в реверансе, от которого у нее тотчас же снова закружилась голова, так что она была вынуждена схватиться за столик, чтобы удержаться на ногах. — С вами точно все в порядке? Вы так побледнели. — взволнованно поинтересовался Гаэтан, усаживаясь перед ней на корточки. — Да-да, все хорошо, — выдавила Лоретт, борясь с накатившей дурнотой. — Позвольте мне проводить вас до комнаты, мадемуазель, вы так бледны, а время уже позднее, — настойчиво повторил он. У Лоретт не осталось сил, чтобы спорить с новым знакомым, и она позволила ему взять себя за руку. Молодой человек превосходно ориентировался в коридорах замка, не имея при себе даже свечи. В другое время сей факт обязательно бы насторожил и озадачил девочку, но сейчас у нее было только одно желание — поскорее добраться до постели и заснуть, так что то, что ее ведет за руку абсолютно незнакомый человек, ее совершенно не тревожило. Добравшись до спальни и распрощавшись с провожатым, поблагодарив его за оказанную помощь, Лоретт хотела было тут же улечься в постель, но стоило ей подойти к туалетному столику и протянуть руку за гребнем, как она ощутила рывок назад и резкую боль в голове, в следующий миг упала на пол, ударившись спиной о неровные неотесанные камни. Восстановив сбившееся дыхание и сморгнув выступившие от боли слезы, девочка разглядела возвышавшуюся над ней фигуру мадам Жислен. В неверном свете свечи ее лицо казалось багровым, а всклокоченные седые волосы усиливали жуткое впечатление. В руке старухи было зажато нечто, подозрительно похожее на клок волос. Лоретт приподнялась на локтях и с ненавистью уставилась в лицо старой карги. — Почему вы так жестоки со мной? Я же не сделала ничего дурного! От этих слов мадам Жислен побагровела еще сильнее. — Вы только гляньте, кто явился, где вы пропадали весь вечер, юная леди, позвольте вас спросить? — закричала она, рывком поднимая воспитанницу на ноги. — Я заблудилась, мадам, — прошептала Лоретт, поклявшись себе, что ни за что не заплачет перед несносной старухой. — Не-е-ет, вы не заблудились, мадемуазель, вы оскорбили свою милую матушку, которая столько для вас делает и пытается вылепить что-то путное из вашей насквозь прогнившей душонки, и где-то трусливо прятались остаток вечера, — зашипела гувернантка, таща девочку за руку к стоящей у стены статуи Мадонны. — И еще смеете упрекать меня в жестокосердии после того, как я с ног сбилась, вас разыскивая! Вы глупая, грешная, несносная, неблагодарная, порочная девчонка и должны искупить свой грех перед матерью и Божьим взором. Становитесь на колени немедленно! Стиснув зубы, Лоретт послушно преклонила колени на ледяном бугристом полу и принялась, как сомнамбула, повторять за воспитательницей слова молитвы. Комната была совершенно выстужена, изо рта вырывались маленькие облачка пара, холодный неровный камень больно впивался в колени. Наконец, пытка молитвой была окончена и Жислен с гордым видом покинула комнату, забрав свечу и наказав воспитаннице немедленно укладываться. Стоило только шарканью старухи смолкнуть за поворотом коридора, Лоретт бросилась ничком на кровать и завернувшись в тонкое холодное одеяло, вновь отчаянно-горько зарыдала. Внутри у нее все переворачивалось от жгучей боли, обиды и отчаяния, а будущее представлялось непроглядным мраком. Внезапно она ощутила чье-то прикосновение и, повернувшись на спину, вскричала: — Оставьте меня, мадам Жислен, достаточно, прошу вас! Однако, рядом с ней никого не было и, списав все на усталость и головную боль, сдавившую виски тугим раскаленным обручем, девочка поплотнее закуталась в холодное, влажное одеяло и провалилась в прерывистый тяжелый сон. Сквозь пелену дремоты ей иногда казалось, что в комнате слышны слова какой-то тихой медленной песни, напоминающей колыбельную. Но, в следующую секунду, она снова погружалась в затягивающую пучину кошмаров. Она летит в жуткую темную бездну, а вокруг нее кружатся сотни безобразных, искаженных жуткими гримасами молочно-белых призрачных лиц, испускающих леденящие душу и кровь стоны. Они вопят, гримасничают, шепчут какие-то проклятия, протягивая к ней омерзительные конечности. Хочется исчезнуть, скрыться, лишь бы не видеть этого кошмара, но тело не слушается, будто парализованное страхом. Нет! Пожалуйста! Не-е-ет! *** Девочка вздрогнула и, распахнув глаза, уставилась в темнеющий над кроватью потолок, отчаянно пытаясь восстановить сбившееся дыхание. В ушах у нее все еще звенел собственный пронзительный крик, сердце колотилось, как пойманная в силки птица, а ночная рубашка насквозь промокла от пота и прилипла к спине. Дрожащей рукой она попыталась дотянуться до стоящего на прикроватном столике графина с водой, потому что во рту было сухо, словно в пустыне, горло саднило, а голову по-прежнему терзала ноющая боль. Но, к сожалению, графин с живительной влагой упал от неосторожного прикосновения, и вода с журчанием потекла на каменный пол. Лоретт со стоном откинулась на подушки, представляя, что скажет мадам Жислен, увидев это «вопиющее безобразие» в виде лужи и осколков графина на полу. Но в данный момент ей не было дела до нравоучений старой занудливой гувернантки. Она была способна лишь кутаться в одеяло и мечтать забыться тревожным сном, надеясь больше не увидеть жуткие лица призраков. Однако сон больше так и не пришел, вынуждая ее метаться по постели, то и дело впадая в какое-то полузабытье до тех пор, пока в коридоре не послышались шаркающие шаги воспитательницы. Увидев усыпанный осколками и залитый водой пол, Жислен нахмурила седые кустистые брови и хотела было устроить маленькой негоднице разнос, но заметив на ее щеках горячечный румянец, не на шутку перепугалась: угораздило же девчонку простудиться в самый канун Рождества, когда доктора по всей округе днем с огнем не сыщешь. — Одно слово — городская, чуть что, так в горячке мечется, — проворчала старуха, трогая пылающий лоб воспитанницы. Распорядившись, чтобы служанки мсье Этьена не приближались к девочке до ее возвращения, гувернантка направилась в спальню хозяйки, намереваясь сообщить ей пренеприятные известия. Услышав о внезапной болезни дочери, Вивьен не выказала ни малейшего беспокойства, ее еще молодое лицо, почти не тронутое морщинами, даже не дрогнуло, застыв холодной маской. Мать лишь безразличным тоном произнесла, не поднимая глаз от Библии в потертом кожаном переплете: — Полагаю, вы и без меня знаете, как справляться с подобными неприятностями, и прошу вас более не докучать мне по таким пустякам. Проснувшись, девочка обнаружила, что чувствует себя немного лучше, чем ночью и, приподняв голову, огляделась по сторонам. Она была одета в толстый халат, выуженный мадам Жислен из недр какого-то гардероба, укрыта еще одним одеялом, вокруг ее шеи был повязан толстый кусачий шарф дядюшки Этьена, а в комнате было значительно теплее из-за ярко горящего камина. Сквозь раздернутые гардины проникало неяркое зимнее солнце, подсвечивая причудливые ледяные узоры на стеклах, напоминающие диковинные цветы. Девочка с мечтательным видом уставилась на них и погрузившись в собственные мысли, даже не заметила прихода мадам Жислен, вошедшей в комнату с тарелкой, источающей аппетитный запах и жестяной кружкой с каким-то пахнущим травами снадобьем. — Ешьте, мадемуазель, — велела гувернантка, присаживаясь на край постели и подавая воспитаннице тарелку. Наевшись куриного супа и запив его кружкой кисловато-мятного травяного настоя, Лоретт опустилась на подушки и вновь уставилась в окно. Мадам Жислен собиралась уже было выйти из комнаты, но услышав тихий голос подопечной, замерла на пороге. — Мадам, я знаю, что маменька строго-настрого запретила давать мне книги, но не могли бы вы принести хоть одну? Уж больно скучно целый день лежать, да смотреть в окошко, — произнесла Лоретт, глядя на гувернантку почти с мольбой. Услышав ее просьбу, мадам нахмурилась и покачала головой. — И не просите, голубушка, ваша мать и с меня и с вас шкуру спустит, коли прознает, что запрет нарушили. Да и негоже с таким жаром читать, не приведи господь ослепнете, в ваши-то годы, кто вас такую замуж тогда возьмет? Услышав последние слова гувернантки, Лоретт с трудом удержалась от того, чтобы не высказать наставнице все, что вертелось у нее на языке, но вместо этого лишь вздохнула и отвернулась к окну, вновь погрузившись в рассматривание морозных узоров. Мадам Жислен, ожидавшая от непокорной воспитанницы извинений, но так их и не дождавшаяся, рассерженно фыркнула и вышла за дверь. Дождавшись, пока шаги гувернантки стихнут в глубине коридора, Лоретт яростно ударила кулаком по подушке и уткнулась в нее лицом, смаргивая выступившие злые слезы. Слова гувернантки звучали у нее в ушах издевательским эхом. «Кто замуж возьмет…». При воспоминании об этом, сердце девочки сжималось от обиды и бессильного гнева. «Я для них обуза, всегда была обузой, они только и ждут, как бы выдать меня замуж за какого-нибудь богатенького напыщенного болвана, вроде Жозефа Дюбуа или Жана Мезьера и забыть о моем существовании навеки» — крутились в ее голове тяжелые мысли. Вдоволь наплакавшись от жалости к себе, девочка задремала. Проснулась она от ощущения, что на нее направлен чей-то изучающий пристальный взгляд. Открыв глаза, она рефлекторно подалась назад, готовясь увидеть вечно недовольную мадам Жислен, ищущую, к чему бы придраться. Но, к ее изумлению, в изножье кровати с книгой в руках сидел Гаэтан де Гранже. — С пробуждением, мадемуазель, — приветливо улыбнулся он, но увидев, что девочка смотрит на него огромными испуганными глазами, перестал улыбаться. — Вы так бледны и испуганы, неужели это я вас так перепугал? — Нет-нет, что вы, мсье Гаэтан, все в порядке и вы здесь совсем не при чем, бледна я оттого, что мне нездоровится, я вчера подхватила простуду, а напугана от того, что мне спросонок показалось, будто это снова пришла мадам Жислен, — ответила девочка, облегченно выдыхая и расплываясь в ответной улыбке, глядя в лучащееся дружелюбием лицо юноши. — Мадам Жислен? О, наверное, это та дородная седовласая дама в чепце и переднике, которая вечно суетится на кухне, вместе с мадемуазель Мари, — осенило его. — Вы не ладите? — Не ладим, — это еще мягко сказано, — пробормотала себе под нос Лоретт, пунцовея от внезапно нахлынувшего стыда и с трудом подавляя непонятно откуда взявшееся желание уткнуться лицом в одеяло. Она ждала шквала вопросов или привычной тирады о собственной неблагодарности, но Гаэтан хранил молчание. Справившись с нахлынувшим смущением, девочка подняла глаза и с изумлением увидела, что серые глаза молодого человека полны искреннего сочувствия и понимания. Заметив, что она на него смотрит, юноша ободряюще улыбнулся девочке и произнес: — Скучно вам, наверное, лежать тут весь день совсем одной без всякого дела? — О да, по правде говоря, ужасно скучно, — призналась Лоретт, махнув рукой на наставления матери и гувернантки о том, что признаваться молодым людям в том, что тебе скучно, означает неимоверно унижать себя в их глазах. Но Гаэтан ни капли не походил на тех, с кем ее вынуждала общаться мать, водя на всевозможные религиозные собрания или на ее однокашников из лицея имени святой Амели. Напротив, она почему-то чувствовала к нему зарождающуюся симпатию. И судя по тому, с какой теплотой смотрел на нее юноша, это чувство было взаимным. Заметив, что девочка с интересом поглядывает на книгу в его руках, он пояснил: — Это «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, одна из моих любимых книг. — О, я слышала об этой книге! Она, наверное, очень занимательна. Как бы я хотела прочесть ее, но к сожалению маменька и мадам Жислен считают, что я слишком юна и дурно воспитана, чтобы позволить мне читать книги, — погрустнела девочка. — Слишком дурно воспитаны, чтобы читать книги? — изумился Гаэтан. — Но ведь всем известно, что книги, напротив, развивают в душе самые прекрасные качества, какие только есть в мире! — пылко воскликнул он. — К сожалению, маменька думает иначе, — печально произнесла Лоретт, комкая в пальцах краешек одеяла. — Она хочет, чтобы я думала или о том, как посвятить себя служению богу, уйдя в монахини, как только мне минет пятнадцать весен. Или же о том, как выйти замуж за юношу из подобающей семьи, и считает, что чтение, которое нравится мне, не развивает и не питает душу, а напротив, развращает и убивает ее. Юноша хотел было задать ей еще какой-нибудь вопрос, но тут в коридоре послышался визгливый голос мадам Жислен, на все лады распекавшей кого-то из особенно нерадивых по ее мнению служанок. Услышав его, Лоретт побледнела, как полотно. — Что же делать, если она вас увидит, нам обоим несдобровать, — зашептала она, лихорадочно оглядывая комнату, словно решение могло вдруг появиться из ниоткуда. Однако, Гаэтан, к ее удивлению, сохранил полнейшее хладнокровие. — Не переживайте, мадемуазель, меня никто не заметит, отвернитесь к окну и притворитесь, будто только что проснулись. Все пройдет как по маслу, обещаю вам, никто меня не заметит. Послушавшись его совета, Лоретт отвернулась к окну, а когда вновь повернула голову, о том, что ей это все не привиделось, свидетельствовало только чуть примятое одеяло в изножье кровати, да небольшая книжица в черном кожаном переплете, лежащая возле ее лица. Спешно спрятав свое сокровище под матрац, девочка отвернулась и закуталась в одеяло с головой. Вошедшая гувернантка, буркнув себе под нос что-то неразборчивое, подошла и резко сдернула одеяло, вперив в воспитанницу бледно-голубые злые глаза. — Вы что же это, задохнуться вздумали, милочка? Мало вашей матушке досталось горя из-за вашего папеньки, земля ему пухом, так и вы туда же? — зашипела она. — Нет-нет, что вы, я просто пыталась заснуть, а солнце светило прямо в глаза, — пробормотала девочка себе под нос. Недоверчиво хмыкнув, Жислен потрогала лоб воспитанницы и переведя взгляд на кровать со сбившимися комом постельными принадлежностями, недовольно поджала губы. — Как вы беспокойно спите, мадемуазель, не кровать, а ни дать ни взять поле после сражения при Ватерлоо, — проворчала она, помогая Лоретт пересесть в кресло возле камина. Молясь, чтобы ей не пришло в голову переворачивать матрац, девочка сложила руки на коленях, провожая взглядом каждое движение гувернантки. К счастью, мадам Жислен ограничилась лишь перестиланием постели, заставив Лоретт облегченно выдохнуть. Увидев, что женщина закончила возиться с бельем, она хотела было улечься обратно, но к ее изумлению, мадам этому воспротивилась. — Хватит вам залеживаться, мадемуазель, эдак болезнь проклятую не прогонишь, до весны пластом лежать будете, а завтра уже Сочельник, гости прибудут важные, нехорошо будет. Если вы не спуститесь, разгневаете матушку, — приговаривала пожилая женщина, принеся в комнату медный таз, до краев наполненный горячей водой, а так же мешочек горчичных зерен, баночку желтоватой мази с резким запахом и кружку травяного отвара. Все время, пока Лоретт сидела на краешке кресла, опустив ноги практически в кипяток, источающий сильный запах горчицы, гувернантка расчесывала ее густые темные волосы, безжалостно раздирая особенно сильно запутавшиеся пряди деревянным гребнем. От резкой боли на глаза наворачивались слезы, но девочка упрямо сжала губы и не издала ни звука. Наконец, волосы были расчесаны и заплетены в тугую аккуратную косу и, велев воспитаннице надеть грубые носки из овечьей шерсти, женщина приказала ей ложиться. Когда позади остались растирания пахучим барсучьим салом и кружка горячего хинно-горького настоя, а шаги мадам Жислен затихли вдали, Лоретт выудила из-под матраца оставленную загадочным мсье Гаэтаном книгу и взахлеб читала о злоключениях цыганки Эсмеральды до тех пор, пока горевшая на тумбочке свеча не превратилась в оплывший огарок. Наутро, напоминанием о простуде служил только небольшой насморк и сухой болезненный кашель, временами скручивающий Лоретт в приступе удушья. Однако мадам Жислен сочла воспитанницу вполне здоровой и, ограничившись еще одной чашкой травяного отвара, приступила к подготовке к вечернему приему. Выряженная в самое ненавистное коричневое с розовыми оборками платье, Лоретт расхаживала по комнате, высоко поднимая колени и напоминая самой себе неуклюжего аиста. — Спину прямее, голову выше! — командовала мадам Жислен, шагая за ней по пятам с длинной деревянной линейкой в руках. Ее гибкий конец то и дело со свистом рассекал воздух за спиной девочки, инстинктивно заставляя ее поднимать голову и прогибаться в спине еще больше. От подобных садистских упражнений у Лоретт через полчаса заломило шею и плечи, но гувернантка была неумолима и прекратила мучительные занятия, только услышав с улицы стук колес экипажа. — Гости прибывают, поторопитесь, мадемуазель и не вздумайте горбиться! — прикрикнула женщина, следуя за девочкой по пятам. Спустившись вниз, Лоретт увидела, что в холле действительно яблоку негде упасть, там толпились все соседи ее дядюшки, включая мсье и мадам Мезьер вместе с их отвратительным отпрыском Жаном, толстым рыжим верзилой четырнадцати лет от роду, которого мать в числе прочих отпрысков благородных семейств прочила ей в мужья. Увидев девочку, он тотчас подошел к ней и запечатлел на ее руке влажный поцелуй, заставив содрогнуться от отвращения. Однако она заставила себя улыбнуться и сделала перед ним книксен. Вытерпев удавьи объятия его матери, дородной женщины с шапкой жестких рыжих кудрей, выбивавшихся из-под праздничного чепца, она двинулась было к двери, ведущей в гостиную, подгоняемая гувернанткой. Но когда она уже взялась за ручку ведущей в гостиную двери, из толпы гостей вынырнула какая-то высокая женщина в длинном платье и, всхлипнув, стиснула ее в объятиях. От незнакомки пахло какими-то свежими, чуть горьковатыми духами, а платье было непривычно мягким и приятным на ощупь. Вскоре, женщина отстранилась, и девочка смогла разглядеть блестящие медные волосы, уложенные на затылке в строгий пучок под искусно украшенной жемчужинами сеткой и прекрасное темно-зеленое прямое платье, лишенное всевозможных воланов, оборочек и кружев, которыми щеголяли другие приглашенные дамы. С восхищением глядя на стоящую перед ней даму, Лоретт хотела было спросить, как ее зовут, но подоспевшая мадам Жислен схватила ее за руку и буквально потащила в гостиную, рассерженной гюрзой шипя что-то об изводящейся от волнения матери. Войдя в гостиную, Лоретт увидела матушку, безучастно читающую библию на диванчике возле камина. Заметив подбежавшую к ней дочь, спешно поправлявшую растрепанные косы, она холодно произнесла: — Вы опоздали, моя дорогая, поэтому после окончания праздника вы прочтете мне три главы Писания вслух. При этих ее словах, Лоретт захотелось оглушительно завизжать, топая ногами и швыряя в стены все, что попадется под руку, но она заставила себя покорно склонить голову и смиренно произнести: — Да, матушка, я сделаю, как вы велели, и простите за опоздание. Услышав от дочери желаемое, Вивьен кивнула головой, давая понять, что разговор окончен, но стоило девочке двинуться по направлению к стоявшей в центре комнаты ели, как вслед ей донеслось суровое материнское напутствие. — Никаких сластей и подарков вы сегодня не получите за то, что посмели ослушаться мадам Жислен, — спокойно и твердо произнесла женщина, подняв голову от книги. — Посидите и хорошенько подумайте о тяжком грехе ослушания. Опустившись в кресло стоявшее возле елки, Лоретт спряталась за ее пушистыми зелеными ветвями, украшенными разноцветным серпантином, бумажными снежинками и разнообразными сластями в блестящих обертках, и принялась наблюдать за постепенно наполнявшими зал гостями. «Какие они счастливые», — с завистью думала она, глядя на стайку девушек, состоящую из трех сестер Жонье, девиц 14-16 лет, которые впорхнули в зал, подобно сказочным феям, шурша разноцветными пышными платьями, звонко смеясь и переговариваясь друг с другом. Пускай они глупы как пробки и прочли в своей жизни дай бог десяток книг каждая, зато скоро они выйдут замуж за кого-то из этих знатных мсье, которых дядюшка тоже пригласил на праздник. И уж их-то маменьки не принудят их обручаться с этим глупым и чванливым Жаном Мезьером или же отправляться в монастырь для пожизненного служения богу, вера в которого с каждым годом все больше слабела в маленьком сердце Лоретт, несмотря на исправные посещения церкви, воскресной школы и ежевечерние чтения Евангелия с матерью и молитвослова с мадам Жислен, которая была истой католичкой.