Испорченное Рождество

      Тёмные улицы городка были освещены всеми цветами лампочек и гирлянд, украшены мишурой и блестящими украшениями — в томной дымке зимнего вечера всё переливалось праздничным радужным сиянием. Вдалеке горят рождественские огни Старр Парка. Убран снег сквозь боль в спине и холод в костяшках. Развешены гирлянды после трёх падений со стремянки. Украшена ель. Приготовлены сладости. Играет музыка. Наконец всё готово к беззаботному празднику прощания со старым годом, к веселью и предвкушению светлого — кроме маленькой квартирки с старой лампой на подоконнике.       А в маленькой квартирке до сих пор темно; лампочка перегорела в светильнике, что источал слабое, совсем уж блёклое, затмевающее на фоне всеобщего счастья свечение. Эш несчастлив — он смотрел на уличный праздник сквозь мелкие слезинки в своих глазах, а плакать не было сил; и дай ему возможность отвернуться, он бы сделал это — но не может снова, ведь просто устал.       Семь дней в рождественскую неделю. Он шёл на работу по протоптанной тропе сквозь блестящие волшебством улицы; возвращался с работы в пучину уныния, в серую, блёклую и всеми забытую квартиру. Семь дней в рождественскую неделю — и каждый раз, падая в постель, он чувствовал, как метры гирлянд скручивают его руки и ноги; как щекочет мишура его нос до громкого чиха; как ёлочные шары бьются об его голову. Семь дней в рождественскую неделю — когда украшено всё, кроме собственного дома. …Эш почти засыпал под тихие отголоски и крики уличных детей, засыпал почти что хлипая и шмыгая; но вдруг громко хлопает дверь. Сожитель наконец вернулся в их обитель, и то, что во всех комнатах свет был выключен, слегка его насторожило.       — Эш? Я вернулся, — в прихожей после загорается ещё одна скромная лампочка; Гром, объявивший своим басом о приходе, оставляет пакет с продутками на кухне, а после идёт к их спальне. Скрипучая дверь открывается медленно и осторожно; авось Эш уже уснул? — Эш, всё хорошо?       — Нет…всё не хорошо… — он отвечает после секунды молчания, подпирая голову своей рукой; ему слишком тяжело держать её. Серые глаза, полные уныния, смотрят в душу совсем уж безжизненно. Губы Эша дрожали; и Гром более чем знал, как любит неосознанно сожитель затаить в душе злобу. Блондин вздыхает; на его лице абсолютное спокойствие, и, может, даже слишком говорящая улыбка. Он подсаживается ближе, кладёт руку на слабое плечо своего товарища; без слов намекает на разговор, и сердце чувствует, как над ними сгущаются грозовые тучи…       — Я просто, блять, не понимаю… — голос Эша тих; чувствует, как в груди что-то разрывается на мелкие кусочки. — Вот чем я заслужил это всё? Скажи мне… Он смотрит долю секунды на Грома, прежде, чем вытереть слезу со своего лица, недавно подступившую…       — Я тоже хочу праздник…понимаешь? — в этой слезе видно злобу и грусть, разочарование; и в померкших глазах ныне горит искра безумия. С каждым словом голос становился громче, свирепее; от злобы царапал Эш ноги и кусал губы, — Знаешь сколько у меня было планов…я хотел дом украсить…к Колетт зайти, за подарком…и под омелой, ну…а эти уроды…       Он хнычет; расправляя плечи издаёт хрустящий звук костей. Спина болела.       — Это вообще, блять, нормально?.. Я работал…нахуй…больше обычного…и я ничего не успел! Всё потому что они сказали…что мы должны…блять…парк украсить…а вот раньше нельзя было?!..я просто не понимаю… Голова чуть ли не взрывалась; заплаканный, Эш кладёт её на плечо сожителя, пока тот заботливо поглаживает его по спине.       — Ну-ну, тихо, всё хорошо… — шепчет Гром почти что на ухо, с особенным трепетом и нежностью. Он чувстовал своей грудью каждый удар чужого беспокойного сердца, — Это нормально…начальник тот ещё козёл, не отрицаю. Тебе точно следует отдохнуть сейчас.       — Но новый год…       — Слышал же поговорку «Как встретишь Новый Год — так его и проведёшь»? Слушай, я уверен, если ты поспишь, то в следующем году станешь меньше уставать!.. — И Гром опять во всём ищет хорошую сторону; как бы то ни было, он в первую очередь желал Эшу благополучия, — Ну, ну, оставь всю эту печаль в старом году, ладно? Не унывай. Это того не стоит… Тебе лучше?       — Вроде бы…       — Не забывай что ты всегда можешь на меня положиться, хорошо? — он улыбается, вытирая с лица Эша последнюю слезинку. — Я, кстати, купил шоколадный торт, твой любимый…пойдём на кухню…       И, кажется, ситуация разрешилась — усталось практически улетучилась, стоило лишь покричать и поплакать. Пускай, правда, в руки будто воткнуто стекло разбитых шаров, шея побаливает от давящих гирлянд, а в доме нет новогоднего настроения… все эти лампочки уже кажутся мелочью, совсем уж маленькой неприятностью…       — И знаешь, Эш…я и без омелы могу тебя поцеловать. …Ведь есть вещи, способные скрасить даже самый неудачный праздник…