Сладкий.

-В городе участились случаи пропажи подростков и юношей возрастом от 16-ти до 26-ти, офицер Бейли следующим образом комментирует положение дел и призывает людей соблюдать спокойствие и не поддаваться панике…- уныло вещает барахлящее забегаловское радио, поверх которого молодой Ким Тэхён накинул свою красную клетчатую рубашку. — Ваш заказ готов, Майкл, хорошего дня, — воркует бармен на ломаном английском с пожилым постояльцем, сверкая голубыми скайсами на зубах — их верхний ряд с двух сторон симметрично изогнут, как то бывает в большинстве своём у детей и животных. Не уродливо, красота живая и скотская. Как будто даже настоящая. Он отдаёт посетителю черничный раф без сахара и наскоро вытирает ладони о чёрный фартук. Поток людей мизерный, сейчас позднее утро, понедельник, самый будний из будних день, потому кофедел заслуженно виснет в липкой сетке интернет-новостей. И раздражённо закатывает глаза, когда слышит слабый звон, отвлекающий парня от британизированных постов с криптовалютой — будто он в них разбирается. Кто-то пришёл. — Капучино. Миндальный сироп и три ложки сахара, — голос приятный, шершавый, будто каучуковой подошвой по асфальту — нравится. Ким Тэхён, фривольно стоящий за барной стойкой, мыльными глазами ползёт по лицу. И оно нравится. Одежда нравится. Нравится, как упруго подтягивается шишечка кадыка, когда незнакомый мужчина азиатской наружности глотает, и как подпрыгивает уголок его левой брови при нахальной улыбке. Тэ не трахался в общей сложности порядком трёх месяцев. С тех самых пор, кажется, как перебрался из провинциального южнокорейского городка в шумный Сан-Диего, штат Калифорния. Поэтому ему всё нравится, даже харизматично кривенькая улыбка посетителя с аббревиатурой ПКССН на воротнике, который представился Чон Чонгуком, когда заговорщицки облокачивался локтями о спинку стула, явно показушно покручивая в венистых руках дорогой портмоне. Тэхён обрадовался бы, окажись на месте кошелька толстая пачка презервативов. — Вы азиат? — буднично, пока узловатые тонкие пальцы настраивают капучинатор. — Американец корейского происхождения. Сам? — Приезжий. — То есть, иммигрант, — с претензией на правоту. — То есть, по делам, — дерзовато, улыбаясь в лицо своей ассиметричной улыбкой и натягивая чёрную матовую крышку на картонный стаканчик, куда спиралью, забывшись, залил с двадцать пять мл сиропа. Флиртует одними глазами, что вошло в привычку в стране чрезмерно толерантных людей, и поддерживает немой спарринг. Тэхён на вытянутой руке протягивает кофе заказчику, а Чонгук отчего-то ухватывается не за напиток, а за запястье, своей худобой напоминающее бамбуковую трость. Пальцы ощущаются правильно, хочется их на задницу. В. — Вы промахнулись, сладкоежка, — беззастенчиво шепчет Ким, а Чон плотно прислоняется носом к молодой коже и шумно вдыхает воздух под иронично вздёрнувшиеся брови молоденького баристы. Тот оказался соблазнительно юн. — Я не промахнулся, а вот ты можешь стать сладким, — выхватывая из худой руки свой кофе. Опешивший малец своим видом транслирует не то удивление, не то интерес к странноватому поведению. Прямо нравится. — Я и без того не то чтобы сильно кислый, — растягивая свои губы, перемазанные вишнёвым бальзамом, в лисью улыбку. Есть в этом парне что-то глубинно животное, доставшееся ему от кошачьих. Своим шлюховито-размеренным поведением и мимикой он напоминает Чонгуку барса. Ленивого такого, чуть нелепого, но по-скотски грациозного. По-скотски. Как же ему подходит, всё в этом парне искомо скотское, дразнящее, такое ломано-хитрое. — Не брызгайся духами, когда зайдёшь ко мне, — вместе с баксами вытаскивая из кошелька бумажку, где чужой ручкой пишет свой адрес, — Хочу, чтобы сладеньким был только ты, Барс. — Я ведь ещё не согласился, где мои прелюдии, конфетно-букетный? — задорно смеётся бариста, хватко цепляя и купюру, и бумажку с адресом, учтиво написанную на корейском. Сдачу не отдаёт — его справедливо заработанные чаевые. — Ты будешь пахнуть лучше всех букетов, — подмигивая молоденькому, что глаза щурит в наслаждении, думая, что игра за ним. — А вы у нас, выходит, парфюмер? — Делаю афродизиаки. — А я гадал, почему так хочется притереться бёдрами, — взгляды липко друг по другу, пошло. Такой тесно-вкусный, приторный мальчик. Чон Чонгук улыбается и произносит: «Вторник, 18:30», после чего удаляется из помещения. А молоденький облокачивается локтем о стойку и, ухмыляясь подловато, рассматривает визитку. Чонгук, какой ты блядиво красивый. Джинсы рваные, футболочка в облипку, как будто молоденький вышел из старого американского гомо-ром-кома. Такой каноничный гей, когда своими пухлыми губами посасывает палочку от ежевичного чупа-чупса и щурится слепящему солнцу. Он в стёртых конверсах, но чувствует себя правильно, когда беззастенчиво стучится в дверь благовидного загородного дома — дорого как. Формально дом находится в пределах города, но по сторонам обнесён то ли лесопарком, то ли просто облагороженной природной зоной. Камерно, если не учитывать масштабной квадратуры. — Думал было, что не придёшь, — не думал, по интонации его заговорщицкой слышно, но бровь баристы всё-таки иронично ползёт вверх. Чон Чонгук красив, он стоит, плечом опираясь о дверную раму, и взглядом своим охотничьим раздевает. А бариста тянет большим пальцем эластичную ткань футболки, губу пожёвывая. Уже зудит как хочется. И пахнет так сладко-сладко, удушливо, его мажет на месте. — Ты хочешь стать сладким? — сказано почему-то грубо, а Тэхён смеётся заливисто, уже отчего-то то ли пьяный, то ли счастливый, и руками на спортивную грудь ложится. Мурчать готов. — Я уже сладкий. — Ты хочешь? — с напором, но не прошибая кошаче-блядливую натуру этого гея. Совсем гея. — Я хочу тебя. Давай обниматься, — и руками своими тонкими-цепкими к шее тянется, а Чонгук и отцеплять не хочет. Заводит его в дом, талию ювелирную ладонями наглаживая, целует, куда упадут губы, словно торчок от дозы тащится, когда юный себя распускает. По рёбрам стекает подушечками пальцев, спускается вниз по хвостику копчика и задницу мальчишью обхватывает — как Тэхён крутит ей, это живая порнография. — Запашок, конечно, — мурлычет отчего-то растёкшийся молоденький, когда вглубь попадает, и головокружению смеётся, — Ты хоть дом от своих афродизиаков проветривай, дышать невозможно. — Так пахнет сырьё. Хочешь взглянуть? — а в паре глаз напротив в действительности интерес. Да такой, что прыткий молоденький впереди хозяина дома лезет, на уровне чуйки понимая, что идти ему следует к крытому подвалу. На уровне ощущения. На уровне запаха, что становится тошнотворным, но как же его тянет. "Основные птомаины — Путресцин и Кадаверин, а также Спермидин, Спермин и Нейрин. Имеют характерный «сладковатый» запах." Минуя спираль лестницы и позволяя сладкому запаху обжить свою экосистему у себя в лёгких. ПКССН. Глазами любопытными сканируя помещение, пока масляные зрачки не упираются в тело. Два. Шесть. Не двигаются. Чонгук улыбается гордо, смотрит из-за плеча молоденького, нагнувшись, чтобы подбородком касаться щеки, словно страх сможет почувствовать. Вдохнуть и пропустить по магистралям вен. Они бледные и уродливые, просто смертельно-уродливые и все до одного нагие. Джастин, последний из пропавших, лежит ближе всего, а его заплывшие беленькие глаза как будто ещё видят. Он неосторожно выбрит налысо, а брюхо его вспорото одним рваным, но неровным прорезом — вырывался, лезвие соскочило. С него не успели срезать бондажную чёрную верёвку, поэтому тело его, зафиксированное по-шлюшьи, обмякло в рамках способностей. На коже синеют гематомы и гниют пролежни, из-под не стриженных ногтей видна засохшая кровь — наивный Джастин боролся за жизнь. Опухшее тело выглядит так, словно слеплено из мягкого пластилина. Ткани, перетянутые верёвкой, будто вытекают из-под неё. Всем своим видом он напоминает подтаявшую парафиновую свечу. — Трупный запах людей пугает, — начинает Чонгук. Джастиновские слепые безжизненные глаза смотрят в стену, а Тэхён смотрит в них не с ужасом, с интересом нечеловеческим, скотским, вдруг понимая все его трактовки. Но он уже сладкий. — А страх вызывает трепет, адреналин, ещё более сильный, чем вызывает возбуждение. Он подходит ближе и пальцем на пробу толкает голову. Та заваливается назад и покачивается, словно шея его — жгут, удерживающий мяч для боулинга. Не способная. — Если объединить два этих чувства, Барс, это будет настоящая… — Революция, — он натурально смеётся, а Чонгук, склонив голову к плечу, медленной поступью шагает к своему молоденькому.

***

-Произошёл ещё один печальный случай на улицах нашего города, без вести пропал молодой Ким Тэхён, выходец Сеульского университета искусств, предположительно это…- крутит скрипящее радио, на которое Чонгук, убаюканный чужими руками и ртом, ставит свою кружку кофе. В его ногах его нимфетка, его молоденький, что блядливым языком бежит по мошонке и вверх до уздечки. Он пошло причмокаивает и трахает себя в глотку до взбитой во рту слюны, что пузырями стекает с острого подбородка. Голова работает посредственно, практически примитивно. А чужая венистая рука так приятно сжимает прядки, вынуждая заглотить до основания и вызывая приятные спазмы из-за рефлекса. «Революция».