Сегодня лунно

На улице снежит, как будто кто-то огромный сыплет с неба из не менее огромного ведра белые хлопья. Маленький и приземистый одноэтажный дом, снятый Сашей и Яриком на новогодние праздники, замело уже почти до окон. Почистишь снег перед домом и вокруг него — а через пару часов наметает, кажется, еще раза в полтора больше. А может и не кажется. В итоге снег решили чистить только один раз утром и пару раз днем — чаще все равно бессмысленно. В доме очень уютно, тепло физически и есть еще какая-то особая чарующая душевная теплота, подобная той, которой искрятся детские смазанные временем воспоминания и впечатления. В самой большой комнате из трех, не считая кухню, имеющихся горит камин, бросая теплые желтые и оранжевые отблески на стоящую ближе к углу комнаты елку. Отблески мешаются с огнями гирлянды, вместе с ними отражаются от стеклянной поверхности елочных шаров и путаются, утопают в пусть и сделанной из пластмассы, но все равно очень красивой хвое праздничного дерева. Верхний свет во всем доме полностью погашен, горят только гирлянды, создавая полумрак и волшебную атмосферу. Тишину зимнего вечера нарушает только шум вьюги за окном, потрескивание сухих березовых дров в огне камина и тихий, аккуратный перезвон гитарных струн. На мягком ковре перед камином сидят двое — Ярослав с гитарой, а Саша просто так, напротив него. Вскоре к гитарному перебору добавляется голос. Ярик поет тихо, чтобы не разрушать особое очарование и волшебство чудесных мгновений, проведенных вместе с любимым человеком. Негромко выводит голосом: «Представь себе весь этот мир, огромный весь… Таким какой он есть, на самом деле есть! С полями, птицами, цветами и людьми, Но без любви, ты представляешь, без любви! Есть океаны, облака и города Лишь о любви никто не слышал никогда…» Саша слушает, почти не дыша. С этой песней у него слишком много ассоциаций. С одной стороны, она возвращает в детство, когда в новогоднюю ночь маленький Александр смотрел с родителями «Чародеев», а с другой — эта песня прочно закрепилась в сознании как бы в связке с Яром. Ярослав уже пел ее, и не раз, но один из них запомнился особенно хорошо. Тогда тоже была зима, Саша начинал активно восстанавливаться после тяжелой и довольно продолжительной болезни. На протяжении всего Сашиного больничного Ярик приходил к нему как можно чаще — они еще не жили вместе, — а в тот день еще и принес с собой гитару, играл и пел Саше красивые песни. Саша потихоньку подпевал, запивая теплые эмоции и песни горячим чаем с лимоном. Эту песню Казьмин на всякий случай не пел, иначе имелся риск заплакать. Ярослав пел почти а капелла, потому что гитару было почти не слышно: «Также синей ночью звезды в небе кружат, Также утром солнце светит с вышины… Только для чего он и кому он нужен? Мир, в котором люди друг другу не нужны… Также гаснет лето и приходит стужа, И земля под снегом новой ждет весны… Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен Мир, где мы с тобой друг другу не нужны!» И Саша сосредоточенно старался не плакать, а после второго куплета, не дав доиграть припев, забрал у Ярика гитару, отставил ее к стенке и полез обниматься. Целоваться они, конечно же, благоразумно не стали, но от объятий удержаться было просто невозможно. И так почти всю Сашкину болезнь терпели, теперь-то уж точно можно. ​Песня заканчивается, и Александр негромко аплодирует. ​ — Это очень красиво, — Саша смотрит с таким неподдельным восторгом, что Ярику кажется, что, если бы он не сидел на полу, то упал бы из-за — так просто и банально — подкосившихся ног. Это очень приятно — когда тобой так восхищаются, когда тебя любят и ценят. ​ — Спасибо. Спасибо, Сашенька, — Ярослав улыбается чуть смущенно, почти тая от удовольствия, — Можно тебя обнять? ​ — Конечно, — Казьмин сам встает и подает Ярику руку. Тот откладывает гитару — она еще некоторое время гудит струнами — и встает, заключая любимого в объятия. Сейчас никто не болеет, и можно с чистой совестью целоваться сколько угодно. Они тесно прижимаются друг к другу, Ярослав берет инициативу в свои руки (хотя в данной ситуации — скорее в губы) и накрывает губы Саши своими, проникает языком в горячий рот, проводит по кромке зубов кончиком языка. Саша активно, с каким-то особым энтузиазмом отвечает, жмется теснее, обнимает очень крепко, но осторожно, чтобы ничего не сломать в порыве любви и страсти. За окном свистит ветер, но из оконной рамы не дует, поэтому Саша приподнимает и берет Ярослава на руки — тот радостно обхватывает его ногами за талию — и легко переносит на широкий подоконник. Подоконник оформлен как место для сидения, что-то вроде маленького диванчика, так что Баярунас вполне удобно там устраивается. Прижимается сквозь тонкую трикотажную ткань черной футболки спиной к стеклу, самостоятельно играя с контрастом ощущений, сосредотачиваясь целиком и полностью на получении и доставлении удовольствия. Они целуются снова, на этот раз более нежно, вдумчиво и неспешно. Ярик прогибается в спине, льнет ближе и скользит ладонями под Сашину (на самом деле общую) теплую толстовку, медленно ведет вверх по спине до лопаток и обратно — до поясницы, пробираясь под неплотную резинку домашних клетчатых по-новогоднему красных штанов. Казьмин осторожно дергает футболку Ярика вверх, вытягивая и выправляя из-под пояса тоже красных трикотажных почти неприлично коротких шорт. Разрывает затянувшийся поцелуй, чтобы скинуть верхнюю часть одежды сначала с партнера, а потом и с себя, чтобы не было настолько жарко. Если быть честным, то прохладнее не становится, даже наоборот — соприкосновение обнаженных тел плавит, распаляет сильнее, заставляя краснеть и сбиваться с привычного ритма и темпа дыхания. Ярослав тянет за собой Александра, заставляя его как бы сесть сверху, встав на колени; впечатывается спиной в ледяное оконное стекло, прикрывает блаженно глаза и стонет в очередной поцелуй от такой прекрасной и контрастной смеси прикосновений горячей кожи, не менее горячих губ Саши и холодного стекла. Саша опирается об окно ладонями — оно крепкое, должно выдержать. Это заводит невероятно, они оба просто теряются в ощущениях, хочется поскорее снять уже всю эту мешающую, совсем не нужную одежду и наконец слиться, соединиться телами и душами. Но и эту сладкую пытку томительного ожидания продлить хочется тоже. Ярик толкается бедрами вверх. Этого категорически недостаточно, обоим недостаточно, мало друг друга. Саша немного неловко слезает с подоконника. ​ — Яр, встань, пожалуйста. Ярик слушается, встает, и Саша усаживает его на самый край подоконника. За окном постепенно утихомиривается, устав за день, метель. Саша стекает вниз, вставая на мягком ковре на колени и потихоньку стягивает шорты с Ярослава. Член у того стоит уже давно, на боксерах темнеет пятно от предэякулята. Казьмин широко лижет прямо по и без того влажной ткани. Яр упирается ладонями в угол подоконника, вдыхает через нос, почти до острой отрезвляющей боли закусывая нижнюю губу. Когда член погружается во влажный и горячий рот, у него практически сносит крышу, как у совсем юного подростка, которому впервые отсасывают в туалете на вечеринке. Он совершенно перестает сдерживаться и стонет в голос. Саша берет его основательно, постепенно, сначала обводя головку языком, помогает себе рукой. Издевается, делая все нарочито медленно, балансируя на грани. — Саш… Пожалуйста! — Ярик все же срывается на крик. Саша еще более издевательски выпускает его член изо рта, смотрит снизу вверх потемневшими зелеными глазами, похожий на какого-нибудь суккуба или инкуба. Усмехается и тянет: — Ну, раз вежливо просишь… Тогда хорошо. И берет снова, быстрее и глубже. Умело расслабляет горло, не давится. Самую малость, на короткое мгновение цепляет зубами — именно так, как надо и необходимо. Ярослав судорожно и с каким-то шипением чайника выдыхает сквозь зубы. Саша совершенно невозможный и вообще, кажется, все делает идеально. Вот и минет тоже. Идеально. Саша сам идеальный. Отстраняется с невероятно пошлым влажным звуком, не дав кончить. От подбородка у него тянется прозрачная, будто из жидкого стекла, льда или хрусталя, ниточка слюны, а зрачки вот-вот затопят радужку, как у наркомана. ​ — Ложись, — почти приказ. Баярунас слушается и чуть ли не валится на ковер рядом с кроватью. Александр за считанные секунды успевает вытащить с полочки под журнальным столиком бутылек с лубрикантом. Смазывает себя, заведя руку назад, скользя внутрь сразу двумя пальцами по смазке и добавляя третий. Нормальная растяжка не требуется, с их прошлого раза прошло не так много времени. Смазанной рукой проводит несколько раз по члену Ярослава, распределяя прозрачную вязкую жидкость и направляет член в себя, постепенно опускаясь с тихим стоном. При этом он смотрит партнеру в глаза, возбуждая и возбуждаясь еще сильнее. Саша упирается ладонями Ярику в грудь, начиная двигаться. Тот придерживает его за бедра, подаваясь навстречу, выбивая негромкие стоны. Когда головка очень правильно упирается в простату, Саша выгибается и звонко то ли стонет, то ли вскрикивает. Ярослав наращивает темп, насаживая партнера на себя и наслаждаясь своим удовольствием и удовольствием любимого человека. У него, кажется, даже слезы выступают на глазах — не от боли или грусти, а от яркого, как вспышки фейерверка, наслаждения. Оргазм настигает и пронзает обоих почти одновременно, в минуту наивысшего блаженства и сильнейшего единения. Ковер, к счастью, даже получается не запачкать. — Я в душ, — извещает Ярик спустя минут пять восстановления дыхания и бесцельно-счастливого лежания на полу, — Ты со мной? ​ — Давай лучше не надо. А то мы наступление Нового года пропустим, — смеется Саша. ​ — Ну, не то чтобы просто пропустим… — со вполне очевидным намеком тянет Яр, но не выдерживает и тоже смеется. Потом все-таки встает и, захватив в другой комнате полотенце с сушилки, идет в ванную. Душевую кабинку тут же заволакивает паром — возникает такое ощущение, что это не из-за горячей воды, а из-за присутствия в ней Ярика. В горячей воде не менее горячий Ярослав Баярунас отмокает минут пятнадцать, а то и все двадцать. Потом выползает из ванной, выпуская в комнату водяной пар. Пока моется Саша, Яр сидит на подоконнике, неплотно завернувшись в плед поверх длинного, просторного и полностью закрывающего очередные короткие шорты свитера. Снег на улице улегся окончательно, а ветер очистил темное, глубинно-синее небо от облаков. В лунном сиянии снежный покров двора кажется удивительно волшебным, почти прозрачным. Кажется, что можно расслышать хруст снега под чьей-нибудь обувью несмотря на то, что этот дом стоит на отшибе, на самой окраине деревни, и вокруг него мало кто ходит. Темные силуэты недалекой опушки леса подернуты серебристым покрывалом, и в воздухе как будто виден и слышен звон покрытых снегом и инеем еловых веток. Где-то в глубине деревни уже начинают запускать салюты, здесь их не видно, но эхо доносит отголоски «взрывов» и радостного смеха людей. Ярик откидывается на обитую мягкой тканью стену подоконника, абсолютно расслабленный и растомленный, прикрывает глаза. Саша смотрит на него из дверного проема и чувствует какую-то особенную, щемящую сердце нежность. Ярослав нравится ему любым, но мгновения, когда он такой — уставший, разморенный после секса и теплой воды, выглядящий одновременно невинно и порочно, расхристанный, с невысохшими еще до конца волосами, тонко и сладко пахнущими лавандой — ценны особо за своей редкостью. Редки те моменты, когда они оба могут быть абсолютно расслаблены, честны и свободны в словах и действиях. Такими они могут быть рядом друг с другом. Саша садится на подоконник рядышком и тянет Яра к себе на колени. Он и не против — радостно и чуть сонно перебирается, обнимает Сашу за шею и кладет свою голову ему на плечо. — Саш, а ты не знаешь, который час? Смешно будет, если мы правда Новый год пропустили. — Одиннадцать примерно, я смотрел. Не пропустили, не переживай, — Саша обнимает его за талию обеими руками, — Пойдем чай пить? — Пойдем. Давай я заварю? — Ярослав соскальзывает с коленей и подоконника, направляясь в кухню. ​ — Конечно. Ярик достает с одной из полок кухонного гарнитура маленький стеклянный заварочный чайник и не менее стеклянную банку с черным чаем с какими-то добавками. Саша в это время наливает воду в электрический чайник и включает его. Потом они сидят на кухне, пьют ароматный чай и разговаривают одновременно обо всем на свете и ни о чем конкретном. Всех все устраивает. На стене над окном мерцает гирлянда, снежную поляну перед домом заливает лунный свет. ​ — Саша, а давай пойдем на улицу? У Казьмина в голове зачастую возникает диссонанс между тем, каким может быть Яр — то он весь из себя какой-то очень взрослый, серьезный и сознательный, а то — как сегодня. Еще и идеи такие высказывает. Это иногда кружит голову и сводит с ума — но только в самом хорошем из смыслов. Саша любит его любым, всегда и везде. Поэтому Саша, конечно же, соглашается, но с ремаркой о том, что надо бы сначала волосы посушить. Фен один, сушиться приходится по очереди, но это не занимает много времени, и вскоре они, одевшись потеплее, выбираются на занесенную снегом и залитую лунным светом улицу. Саша тут же падает в сугроб и роняет Ярика следом за собой. В небе видно взрывающиеся в деревне салюты. Где-то в Москве на Спасской башне куранты бьют двенадцать часов. — Между прочим, с Новым годом. — С новым счастьем, Саша! — Ты мое счастье.