Прошлое Рождество

Джон виляет между прохожими на обледенелом тротуаре и больше смотрит под ноги, чем по сторонам. Замечает открывающуюся дверь магазина впереди лишь краем глаза и корректирует курс, чтобы не врезаться в того, кто выходит. Женщина, обвешанная яркими подарочными пакетами, спешит к машине наперерез людскому потоку, поскальзывается, вскидывает груженые руки, пытаясь удержать баланс. Джон реагирует тут же, подставляет ладонь под локоть, хотя его помощь и не требуется, женщина выравнивается сама, точнее… — Спасибо, мальчики! — она поворачивается в другую сторону сначала, и только потом одаривает Джона улыбкой, которую он уже не видит. С другой стороны ее поддерживает высокий мужчина с черной медицинской маской на лице. Стылый воздух застревает в легких, когда он встречается с темным взглядом. Джон узнает его из тысячи. Женщина к тому моменту уже аккуратно семенит к своей машине, люди вокруг обходят их обоих, замерших посреди дороги. Саймон моргает один раз: — Джонни? Этот голос, это имя — как пинок в солнечное сплетение. Как нож в ребра и аритмия. Сердце сжимается болезненно, пропуская удар. И нет ничего естественнее, чем выдохнуть в ответ: — Старлей. Они могут разойтись, как в море корабли. Никто их здесь не держит, могут оба сделать вид, будто ничего и не произошло. В этом они профи. Какого хрена Диане нужно было переезжать именно в Манчестер? Они могут разойтись. Но стоят оба и пялятся, как идиоты. Джон словно врос в брусчатку, ему не сделать первый шаг мимо. Саймон окидывает его взглядом, оценивает привычно, словно после боя проверяет на наличие ран. А Джон в силах лишь смотреть на светло-седые кудри, припорошенные мелкими снежинками. Никогда не видел его волосы такими длинными. — Как?.. Дела? — падает с губ вопрос, и Джон с трудом узнает собственный голос в этом кваканьи. Нарушать тишину — его конек обычно, но сейчас у него словно тормозная жидкость в венах вместо крови. Время замедляется, когда эти большие печальные глаза снова всматриваются в его лицо. Саймон пожимает одним широким плечом, и пара снежинок скатываются по ткани его пальто: — Жив еще. Джон знает. Каждый его разговор с Кайлом и Прайсом начинается с вопроса о Саймоне. — Ага, — Джон смаргивает капли талого снега с ресниц. — Я тоже. И расплывается в улыбке, словно это какая-то шутка. — Что?.. — Саймон делает подобие жеста в его сторону. — Что ты здесь делаешь? Джон приподнимает собственный праздничный пакет весь в розовых блестках: — Ходил за подарком для Нелли. Полдня ушло, честное слово, хуже некоторых наших заданий. Я задолбал двух консультантов и менеджера, меня больше на порог не пустят. Понятия не имею, каким образом четырехлетка сумела заказать какой-то редкий вариант куклы, которых там тьма тьмущая… Джон облизывает губы и запоздало понимает, что начал болтать по привычке, по той привычке, до того, как все пошло по пизде. А Саймон… Его глаза почему-то кажутся менее печальными. Или это усилившийся снегопад делает мир немного мягче в разноцветном свете гирлянд? — Нет, я имел в виду, что делаешь в Манчестере? — А, — Джон опускает пакет, стучит острым краем коробки внутри по голени. — Диана перебралась сюда, и я следом переехал, чтобы быть поближе к ним. И он не смотрит больше на Саймона, не смеет. Люди спешат мимо, задевают их иногда, Джордж Майкл неизменно поет про прошлое Рождество. Саймон никак не реагирует. Джон поднимает на него взгляд: — А ты? Ты как? — произносит негромко, и тут же понимает, что Саймону впору его ударить за такой вопрос. Джон не обиделся бы. Может, хоть полегчало бы, сломай он ему нос. Но Саймон глядит на него с прежней печалью и лишь пожимает плечом опять. Жив еще. Кажется, что он сам этому не рад. Джон глотает холодную слюну в глотку, машет розовым пакетом за спину: — Хочешь, выпьем? Тут бар есть… Идея чудовищная, но они никак не расходятся, хотя могли бы. Должны бы. Они способны лишь ковыряться друг у друга в душах, пока не разбередят застарелые раны, пока не польется гной их взаимных обид. Но Джон не в силах уйти от него. Только не первым. Саймон пробегает взглядом по улице, словно собирается разглядеть, куда его приглашают, потом кивает коротко: — Ну, давай. И делает шаг ближе. Губы Джона содрогаются в улыбке — неловкой, удивленной, искренней. Они идут вместе, без труда лавируют между людьми на узком тротуаре. Эта легкость считывать движения друг друга никуда не пропала, и от осознания немного щекочет под ложечкой. Бар встречает их шумными компаниями пьяных студентов, футбольных фанатов и простых работяг, которые начали отмечать заранее. Джон теряется на мгновение, не ожидал, что здесь будет столько народа, думает, что Саймону может быть не по душе такая давка. Однако один из столиков у окна освобождается, и Джон чувствует легкий тычок в спину, поджимает губы, чтобы не сболтнуть чего лишнего, пробирается к пустым стульям. Джон аккуратно ставит свой пакет на подоконник, скидывает теплую куртку на спинку стула. Саймон следит за его манипуляциями внимательно. — Бурбон? — спрашивает Джон, примеряясь к толпе, облепившей барную стойку. — Выпивка на мне. Саймон разматывает темный шарф с шеи, усаживается за столик, рассматривая рекламные картонки: — Скотч, — не смотрит на него, — «Ти-Джи-Эл» чистым. Джона пробивает холодный пот. Он хлопает по карману джинс, проверяя наличие банковской карты, кивает, и бросается к бару. Какого черта он творит? Они оба творят. Зачем решили поиздеваться друг над другом? Почти пять лет прошло, а Джон отчетливо помнит, как опасно плескался «Гленливет» в его стакане. Как они с Саймоном еле стояли на ногах той ночью, хихикали друг другу в плечо, словно подростки… Нет. Джон не собирается мучить себя этими воспоминаниями. Хотя он это себе каждый день говорит, и до сих пор не сработало. Он заказывает себе бурбон на автомате. Кого он обманывает? Нет изощренней пытки, чем эта. Его любимая. Он несет бокалы к столику, к Саймону, и думает, что тот бар был полупустым к тому моменту, когда Кайл и Прайс свалили обратно на базу. Тот бар был просторнее, и свет в нем был приглушен. Хорошо, что здесь все наоборот. Джон замечает на подходе, что Саймон снял свое пальто, сложил на подоконнике. Темно-серый свитер не скрывает того, как он похудел. Нет, он все еще крупнее любого другого мужчины в баре, но по сравнению с тем, каким танком он был раньше… Джон ставит стаканы на стол: — Наконец-то у тебя прорезался вкус, — сбалтывает, и тут же хочет прикусить язык. — Ага, — бурчит Саймон, небрежным движением смахивая маску с лица. — Сам-то что пьешь? И Джону, пораженному до самой души видом этого лица, будто он совсем не ожидал, что так произойдет, остается только честно признаться: — «Четыре розы». Саймон смотрит на него в упор, когда делает глоток виски и не морщится. Каким образом они умудряются упрекать друг друга выбором алкоголя? Джон садится и пьет тоже. Смотрит тоже. Замечает, какие глубокие тени залегли под темными глазами, как сочетание шрамов и морщин, и седины старят его, и как тернии прожитых лет отразились на его лице. Весь стресс, все ужасы и все горе в складках между бровей, во впалых изуродованных щеках, вокруг сухих потрескавшихся губ. Джон не видел ничего красивее. Это как инстинкт, наверное. У Саймона Райли действительно может быть голый череп вместо лица, а Джон всегда будет в восторге. Громкий хлопок заставляет их обоих вздрогнуть. Джон тянется к несуществующей кобуре на бедре, а у Саймона в руке материализуется метательный нож. Люди хлопают. Бармен разливает шампанское. — Хмм, — тянет Джон, пытаясь унять сердце, пустившееся галопом, — скоро салют. Саймон морщится, и нож исчезает из его руки куда-то в складки одежды: — Не напоминай. — Запираешься в ванной? Джон сам включает там музыку погромче в шумоподавляющих наушниках. — Закидываюсь парой таблеток снотворного. Джон морщится в ответ. Это хуже. Замечает, как Саймон сжимает свое правое запястье. Его рука мелко дрожит. Саймон ловит его взгляд, сам задирает рукав, демонстрирует глубокие шрамы, которых Джон еще не видел. — Поймал пулю, кость собирали по кусочкам. На нервы пошли осложнения. Воспаление и… — со вздохом, — частичный некроз. Сделали все, что могли. Последняя фраза явно с горечью. Саймон опускает рукав на место, отпивает еще виски, Джон крутит свой стакан в пальцах. — Мне жаль. Я знал, что из-за ранения, но подробностей… Прайс не сказал. «Поговори с ним сам». Каждый раз. Саймон пожимает плечом опять. Еще жив. Правый мизинец мелко трясется на полированной столешнице. — Как, кхм… Как Нелли? Джону хочется провалится под землю. Но он слишком сильно любит свою звездочку, чтобы не болтать о ней. Он рассказывает Саймону о драмах, которые разворачиваются в детском саду, об эпидемии ветрянки и, конечно, вшах. Машет в сторону короткого ершика на собственной голове. И видит, как постепенно взгляд Саймона теплеет, как он откидывается на спинку стула и плечи его становятся менее напряженными. И Джон, он… счастлив. Он давно не был так счастлив. Он упоминает свою работу, и Саймон издает заинтересованный звук. Джон рассказывает, чем занимается сейчас. Язык его развязывается от теплого виски в желудке. Говорит, как сложно было найти работу после армии, какие дети, оказывается, дорогие, как быстро таяли его заработанные деньги в тот первый год. А Джон — без образования, без опыта, никому не нужный на гражданке подрывник. Так что днем он подрабатывал, где мог, по вечерам учился, а по ночам сидел с Нелли. Диана хотела поскорее вернуться на работу, но Джон сдох бы, если бы она вышла из декрета. И не говорит, что гонял себя в хвост и в гриву из-за чувства вины, из-за того, что избегал собственную жену. Ни от нее, ни от собственной совести убежать все равно не получилось. Джон жалуется, что аналитика, которой он занимается, до отупения нудная, но зато работа удаленная, позволила переехать сюда. И когда замолкает, чтобы смочить горло выпивкой, Саймон облокачивается на стол и начинает говорить тоже. Ему повезло, Ласвэлл и Прайс пристроили его по знакомству в одну из компаний, работающих на оборонку, работает консультантом. Он рассказывает про свою работу без особого энтузиазма, и Джон думает, что ему, видимо, так же скучно. Конечно, после поля боя любая офисная деятельность покажется невыносимой тягомотиной. — Я иногда развлекаю себя, просматриваю всякие необычные вакансии, — улыбается Джон, жестикулируя стаканом, — вроде вахтовика в арктике, смотрителя частного острова, испытателя парков развлечений. — И что же, решил, кем хочешь стать, когда вырастешь? — спрашивает Саймон. И Джон чуть не прикусывает язык, прикрывается стаканом, допивая остатки алкоголя. «Хочу стать таким, как ты,» — он сказал Саймону однажды. — Определитель пола цыплят! — объявляет он с улыбкой. — Работа мечты — весь день смотреть на птичьи жопки. И Саймон улыбается, чуть опускает голову, чтобы скрыть лицо. Джон не может отвести глаз. — Ты же понимаешь, что будешь палачом для этих цыплят? Они убивают петухов за ненадобностью. — Э! Не порти мою мечту! — возмущается Джон шумно. — Я бы их спас! Завел бы ферму с одними петухами и никогда бы больше не смог заснуть. Перекидываются ничего не значащими фразами, словно с последнего такого разговора не прошло пять лет. Такой же бар, такой же алкоголь… Джон вскакивает с места, говорит, что сгоняет в сортир и принесет еще выпивки, и Саймон не спорит. А Джон не знает, что думать. Он и не думает, не загадывает наперед. Понятия не имеет, почему Саймон растерял всю свою злобу. Куда делось это напускное безразличие, которое прорывалось яростью, стоило Джону только открыть рот и попытаться просить прощения. Что-то изменилось за эти четыре года? Джон осознает, что сам изменился. Точнее, многое понял про себя, про свои чувства и свою жизнь. Смог наконец разобраться в том, чего хочет. Слишком поздно, но… Они с Саймоном могут разойтись сегодня и никогда больше не встретиться, и Джон знает, что никакие слова прошлого не изменят, однако он должен хотя бы попытаться. Они выпивают еще, сплетничают про Кайла и Прайса и других общих знакомых. Саймон не такой общительный, как Джон, и не следит за жизнями бывших сослуживцев столь же пристально, так что Джон вываливает ему кучу новостей. Говорить про других чуть легче, чем про себя. Они болтают взахлеб, пьянеют оба, и когда Саймон тоже отлучается в туалет, Джон осматривается и видит, что бар немного опустел. Он заказывает еще выпивки и вспоминает, как они тогда шли на нетвердых ногах по улице, смеялись. Саймон не натянул маску обратно на подбородок после того, как они вывалились из бара, и Джон смотрел во все глаза, как он хохочет над их тупыми шутками. И тогда тоже было холодно, и он использовал эту отговорку как повод, чтобы держаться к Саймону поближе. Помнит, как споткнулся. Как Саймон поймал его, прижал к себе сильнее, и Джон не выдержал. Помнит, как слизывал вкус бурбона с его губ. Он смотрит, как преломляется теплый свет в янтарном виски в стакане Саймона. Шотландском виски. Старлей тоже помнит, да? Исступленные поцелуи до самой базы, темные офицерские казармы, комната Саймона. И они оба давно протрезвели к тому времени, но Джон пьянел от прикосновений, сказал, что никогда раньше… С мужчиной. Саймон помедлил, спросил, уверен ли он, а Джон готов был умолять. Черт побери, он ждал этого всю жизнь. Ждал Саймона всю жизнь. А Диана… про нее он вспомнил только утром и стыд обжег нутро, но он готов был носить какое угодно клеймо, лишь бы быть наконец честным с самим собой. Он позвонил ей, чтобы сказать, что они расстаются… — О чем думаешь? — голос Саймона раздается над самым ухом, и Джон подпрыгивает на месте от неожиданности, его бурбон плещет на руку. Он покрывает Саймона шотландским трехэтажным матом, пока эта сволочь ухмыляется самодовольно, усаживаясь на свое место. — Мать твою! Забыл, что ты так делаешь! Бесшумный засранец. Джон достает салфетку, промакивает стол и, недолго думая, облизывает руку. Ловит темный взгляд напротив, но Саймон тут же отводит глаза. Джон моргает на столешницу, пытаясь отогнать настойчивые воспоминания, хватается за первую попавшуюся тему: — Думаю, хорошо, что завтра выходной, потому что меня ожидает жестокое похмелье, и… — Прости меня. Джон осекается на полуслове. Саймон смотрит на него без тени улыбки на лице. Он не шутит? — Что? Ты о чем? Если кому и извиняться… — Заткнись и послушай, пожалуйста, — этот тон не терпит возражений, и рот Джона захлопывается со щелчком. Он не понимает, что происходит. —Я вел себя, как последний… Я не имел права… Черт, — Саймон поднимает руку, трет свой лоб, его пальцы начинают мелко дрожать. Саймон сжимает их в кулак. — Я вымещал на тебе свои… проблемы. Это было неприемлемо. Он глядит Джону в глаза, он на полном серьезе, действительно… Их последние месяцы совместной службы вышли, мягко говоря, непростыми. Саймон возвел обратно все стены, через которые Джон с таким усердием пробивался с момента их знакомства. Никакого больше «Джонни» только сержант или МакТавиш. Никаких шуток или разговоров не по теме. Никакого Саймона, остался только Призрак. И он даже не смотрел на Джона лишний раз. А Джон отчаянно пытался сохранить хоть что-то, но все его попытки вызывали лишь вспышки гнева. И его собственное безысходное раскаяние и горе причиняли так много боли, что в конце концов превращались в бешеную агрессию в ответ. Прайс по-отечески пытался выяснить, что случилось, и подтолкнуть их к диалогу. Газ тащил на себе коммуникацию в команде и старался поддерживать хоть какой-то позитивный настрой. И Джон не хотел быть обузой, но все равно… Они с Призраком готовы были вцепиться друг другу в глотки, и это даже начало отражаться на их работе. — Мог убить меня, — произносит Джон негромко. Он чувствовал перекрестье прицела на своем затылке. И какая-то часть его была уверена — заслужил. — Мог, — соглашается Саймон. Джон глотает слюну в сухую глотку, облизывает губы. И темный взгляд падает на мгновение с его глаз чуть ниже. — Думал об этом? Саймон усмехается вдруг, качает головой: — Нет, Джонни. Ни разу. Джон слышит, как скрипят собственные зубы, сознательно расслабляет челюсть. Открывает рот, и… — Поехали ко мне? — Перестает дышать от удивления. Это вовсе… Он вовсе не это собирался сказать. — У меня есть бурбон. Саймон как-будто тоже замирает на миг. — А у тебя никто не будет против? Джон мотает головой: — Я один. И как много он пытается сказать этими двумя словами. Саймон даже не кивает, просто встает и надевает маску, начинает наматывать свой шарф на шею. Джон допивает остатки алкоголя в стакане, вскакивает, чуть пошатываясь, накидывает куртку и не забывает подарок для Нелли. Он заказывает такси в приложении, плюет на конские цены в преддверии праздника и выходит на улицу вслед за высокой фигурой своего бывшего командира. Он все еще слабо представляет себе, что из всего этого выйдет, но пока что каждый шаг воспринимается, как ошеломляющий успех. С тем, как они с Саймоном расстались, Джон не ожидал, что тот посмотрит в его сторону, не говоря уже… Машина приезжает удивительно быстро, и они забираются на задние сиденья. Джон по привычке садится за водителем, чтобы Саймону было куда сложить свои длинные ноги. Кладет куклу Нелли на колени и замечает, что его руки покрылись розовыми блестками. Джон возлагает полную вину на алкоголь в крови, когда протягивает ладонь и вытирает о черный рукав Саймона, пока такси выворачивает в поток машин. Саймон кидает хмурый взгляд на свое пальто, пытается стряхнуть блескучки, но лишь пачкает собственную руку, и Джон прыскает от смеха, глядя на его недовольную морду. Саймон пихает его в плечо, так что Джон врезается в дверцу машины, и водитель хмурит на них густые брови в зеркале заднего вида, а потом делает радио погромче. Гребаный Джордж Майкл со своим Рождеством, Джон ненавидит эту песню. Он откидывается головой на прохладное стекло, смотрит на свет фонарей, дробящийся в каплях талого снега. Ночные посиделки с Нелли в те веселые времена, когда у нее резались первые зубы, многое помогли прояснить. Когда сам Джон терял связь с реальностью от недосыпа и был слишком уставшим, чтобы продолжать обманывать себя. Для лжи нужна энергия, нужны усилия. Когда ничего этого нет, остается лишь правда. И дурацкая правда была в том, что Джон всю жизнь пытался вписать себя в рамки, в которые отродясь не вписывался. Набожные родители рано отвели его в церковь, и там взрослые быстро объяснили, что такое грех. И Джон, он пытался соответствовать их правилам, пытался не задавать вопросов, но все равно прорывался непониманием. В книжке Бог прощал всех, привечал грешников, так почему взрослые говорят, что все наоборот? Родители объясняли, что у Бога есть заповеди, а Джон услышал, что у Бога есть условия. И Бог не будет его любить, если Джон будет неправильным. А мама и папа?.. Нормы, которым следовали взрослые, будто специально были созданы для того, чтобы Джон нарушал их одним своим существованием. И как бы он ни старался изменить себя, он только разочаровывал родителей с каждым годом сильнее по мере взросления. А родные сестры вечно ставились ему в пример, хоть с младшей они были практически как две капли. Так что Джон сбежал в армию. К другим правилам и порядкам, к уставу, в который он тоже вписывался с трудом. И все же, все же… Он сумел выкроить себе место там, сумел попасть в команду, которая стала ближе, чем кровные родственники. И своими руками ее разрушил. Они с Дианой учились вместе в старших классах, неплохо общались. Когда родители уговорили дать ей шанс и позвать на свидание, Джон согласился. Диана всегда была практичной, деятельной, всегда знала, чего хотела. Джон искренне восхищался ею. Он думал, что восхищение станет чем-то большим. Он думал, что может стать нормальным. Они начали встречаться, когда Джон уже служил в армии, много общались по переписке, и он возвращался к ней в увольнительные. Она нравилась его родителям, и Джон впервые подумал, что делает что-то правильно. Думал он так ровно до тех пор, пока не познакомился с Призраком. Черт побери, вспоминать об этом сейчас так странно. Об этом чувстве в груди, которому не было имени, но зато оно поселилось так основательно, что сместило картину мира. Джон переводит взгляд вбок и тут же встречается с темными глазами. Саймон смотрит на него. Джон сглатывает слюну. Все это время смотрел на него? То самое чувство, ничуть не увядшее за четыре года, скребется шипами по сердцу. Джону хочется преодолеть разделяющее их расстояние, схватиться за мягкую ткань пальто, притянуть его ближе… Машину потряхивает на неровностях асфальта, когда таксист паркуется. Джон моргает пару раз, прогоняя наваждение, рассматривает в окна знакомые виды. Приехали. — Спасибо, — хрипит он водителю, который лишь ведет на него одной густой бровью. — С праздниками. Знает, что приложение спишет с его счета нужную сумму, выбирается на улицу и вдыхает морозный воздух ночного Манчестера. Ему нужно проветрить голову. Джон ведет Саймона к нужному подъезду, чувствует его за своей спиной, когда они поднимаются по лестнице, украшенной наклеенными снежинками. Каждый волосок на теле встает дыбом, пока Джон ковыряется с замком и никак не может попасть ключом в скважину. Его квартира пахнет живой ёлкой и чем-то кислым — никак не вывести пятно от сока, который Нелли пролила на ковер. Он уже даже купил нужное средство, просто руки не доходят. Джону вдруг становится неловко за этот запах, за бардак, который царит в его жилище, за это приглашение неуместное. Сейчас Саймон увидит, как Джон на самом деле живет, когда его не сдерживает армейский строгий распорядок. Они раздеваются и разуваются, Саймон выглядит слишком сюрреалистично на фоне светлых стен его квартиры. Будто Джон его придумал. Саймон снимает снова маску с лица, сует в задний карман джинс. Джон старается сильно об этом не задумываться, машет в сторону одной из дверей в коридоре: — Туалет, — подхватывает свой розовый пакет, — я пока… Показывает на еще одну дверь и пятится к ней. У Нелли в комнате словно прошел маленький четырехлетний ураган. Джон впервые видит словно со стороны, как разбросана на кровати одежда, и пара футболок висит на открытой дверце шкафа, мягкими игрушками усеян пол, а на детском столике у окна валяются цветные карандаши и мелки вокруг незавершенного проекта из пластилина, который больше похож на грязевого монстра, чем на единорога. Джон кривит лицо, оставляет неллин подарок у изголовья кровати, чтобы забрать завтра, и эвакуируется оттуда, закрывая за собой дверь. О самом Джоне Саймон может думать что угодно, но о дочери он хочет оставить хорошее первое впечатление. Он проходит в гостиную, где Саймон стоит высоким темным силуэтом на фоне городских огней в окне. Мгновение Джон засматривается. — Любишь ты во мраке тусоваться, — говорит мягко, зажигая напольные лампы. Маломощных желтых лампочек недостаточно, чтобы разогнать все тени, а Призрак привык обитать где-то на границе света и тьмы. Он оборачивается, и непроницаемые черные глаза блестят на Джона из-под светлых бровей. Черт побери, Джон чувствует себя так, будто пропустил ступеньку, оступился, ухнул вниз. Недалеко — земля тут как тут — но нутро поджимается на миг падения. — Я, эээ… — он отворачивается, приглаживает нервно затылок и бежит в сторону кухни, которая отделена от гостиной лишь высокой барной стойкой. — Обещал бурбон тебе, — бубнит он, открывая дверцы шкафчиков. Достает бутылку виски, стаканы. — Но можно и чай, ты все еще любишь английский? Есть шоколадный Пуэр… — С каких это пор ты чай пьешь, Джонни? — низкий голос раздается совсем рядом, и Джон чуть не подпрыгивает. Да сколько можно? На улице и в баре было слишком шумно, но здесь, в тишине его квартиры, Джон резко вспоминает, что этот голос делает с ним. — Да так, — Джон пожимает плечами, пока включает чайник и достает кружки. — Распробовал. Он поворачивается, чтобы показать упаковку чая, и находит Саймона облокотившимся на стойку. Все еще не сводит с него глаз. Саймон моргает на упаковку по-кошачьи медленно, кивает, и Джон начинает суетиться с завариванием. Таким темпом его сердце скоро выскочит из грудной клетки. — Где, кхм, где Нелли сейчас? — негромкий вопрос за спиной. Да, вряд ли Саймон мог не заметить детских рисунков, развешанных на стенах, фотографий, примагниченных на холодильник, огромного плюшевого пса прямо перед телевизором, которого дочка таскает с собой везде и использует вместо кресла. — Большие праздники всегда у Дианы сначала проходят, потом уже ко мне. Они с Майклом хотят отвести ее на Щелкунчика, и хоть я понимаю, что приобщать к искусству важно, но все-таки, знаешь, не уверен, насколько четырехлетке будет интересен балет, — ворчит Джон разливая чай по чашкам. Беспокоится, что Нелли наскучит, что она начнет ёрзать, что Диана или взрослые вокруг начнут на нее шикать. Зачем пихать ребенка в такие условия? Можно только надеяться, что Диана решит ее вывести из театра, если Нелли попросит, или что дочка заслушается музыкой, такое тоже возможно. — …Майкл? — уточняет Саймон, прерывая его тревожные мысли. — Ах, да! — Джон оборачивается с дымящимися кружками, протягивает одну ему. — Это жених Дианы, неплохой мужик. Немного рохля, если честно, — кривится он отпивая ароматного сладкого Пуэра, который обволакивает язык мягким вкусом, — но Диане нравится, а главное, он души в Нелли не чает. Представляешь, он меня боялся, когда они только-только сошлись. Предложение не так давно сделал и сначала у меня спросил на всякий пожарный. Джон улыбается, вспоминая весь тот неловкий разговор, когда пытался понять, при чем он там вообще. Саймон держит кружку в левой руке, а правая сжата в кулаке на столешнице, но Джон замечает, как ее иногда потряхивает. — Как?.. — Саймон прочищает горло. — Я имею в виду, что случилось? Джон поднимает брови и потом до него доходит. Что случилось между ним и Дианой? …Саймон не знает? Откуда ему знать? Джон даже родителям не рассказал, из-за чего они расстались. Только Джулс в курсе, что это из-за его измены, из-за его чувств, но даже она, младшая сестренка, которая всегда и во всем старалась его поддерживать, так и не смогла вытянуть из него имени. Ханна всегда была довольно близка с Дианой, и ей Джон так и не смог признаться, думал, что она узнала или по крайней мере догадалась. Он даже Прайсу и Кайлу сравнительно недавно сообщил, что развелся. — Эээ, — он собирается с мыслями, хотя чего тут думать? — Я ей рассказал. Чувствует, как поднимается жар по телу. Пытается сам себя уговорить, что это от чая, но чувствует — стыд и… что-то более тягучее. Барная стойка такая узкая, почти не разделяет их, и Саймон все сверлит его взглядом. — Зачем? У Джона вырывается невеселый смешок, он облизывает зубы, скалится: — Ну и вопросы у тебя, старлей. Он слышит молчаливое: «Она бы никогда не узнала». Но ответ прост на самом деле — Джон хотел, чтобы Диана от него ушла. — Давно уже не твой лейтенант, Джонни, — произносит низко, перемещает вес с одной ноги на другую. Устраивается поудобнее. Джон вздыхает: — Нелли не было и года, — он не умеет долго держать язык за зубами. — У нас с Дианой не радужно все было с самого начала. Ссорились, когда находили силы и время, чтобы поговорить. Хмм, когда я находил. Об этом, собственно, и ссорились в половине случаев, — он водит пальцами по шершавой столешнице, рисует узоры, и смотрит невидящим взглядом на искусственное покрытие. Думает, что они с Дианой даже не жили толком вместе до рождения ребенка. — Когда сказал, она, ну, восприняла это, как проблему, которую можно решить, — и тут практичность Дианы сыграла с Джоном злую шутку. — Сколько времени и денег мы потратили на семейных психологов, ты бы знал, — все это ничуть не смешно, но горькая ухмылка расползается по лицу. Все эти специалисты твердили одно и то же: что не могут помочь, если Джон не идет на контакт. А что он мог им ответить? «Я вообще-то не стремлюсь сохранить наш брак»? Диана поняла, конечно. Сказала однажды, что себя любит больше. — В конце концов мы у них выясняли, как так разойтись, чтобы Нелли потом не нужно было по психотерапевтам бегать, — поэтому все это было так долго, так мягко, с сотнями объяснений и заверений, что мама и папа ее любят. Поэтому дочка, по сути, живет на два дома. — А Диана по каким-то своим соображениям со мной не разводилась. Думаю, ей было стыдно, что мы так быстро развалились. Потом, правда, встретила Майкла и процесс заметно ускорился, — фыркает в свою кружку. Пьет немного остывший чай. Что еще он может сказать? Что искал в незнакомцах этот взгляд, этот хрипловатый тон, этот изгиб губ и форму плечей. И как это было нечестно по отношению ко всем, потому что Джон только сравнивал, сравнивал, сравнивал. И ни в ком не находил Саймона. Джон ощущает, как впивается острым краем столешница в ладонь и сознательно расслабляет сведенные судорогой пальцы. Поднимает взгляд наконец. Не находит в серьезном лице осуждения, хотя Саймон мог бы рвать и метать от этой истории. Ради чего? Ради чего это все было? Джон переминается на месте, старается не склоняться ближе, когда говорит: — А ты? В смысле… — вспоминает тихие разговоры долгими ночами на заданиях, на чужих базах, когда оба не могли заснуть. — Тебе же не нравился Манчестер? Почему не греешь кости на каком-нибудь солнечном берегу? Саймон мычит, ставит кружку на стол и падает в нее взглядом: — Семья тут похоронена. И пожимает опять плечом. Дерьмо. Джон резко осознает, какая сегодня дата, что это значит для него. — Ох. Пойдешь навещать их завтра? Саймон кивает, а Джону хочется перемахнуть через эту чертову стойку, обнять его, прижать к себе. Но Саймон не так поймет, точнее, так тоже. Джон хотел бы быть ему другом, хоть кем-то. Хотел бы быть рядом, поддержать, подставить плечо, если только позволит… Но хрена с два Саймон рискнет так с ним еще раз, да? Тишина опускается на них тяжелая, удушающая. В кружках стынет недопитый чай. Джон не знает, куда дальше идти. Он уже открывает рот, чтобы предложить обещанного бурбона — что угодно, лишь бы Саймон не уходил. Предложить напиться и таки набить друг другу морды, если от этого станет хоть чуточку легче, но Саймон его опережает: — Джонни, как называется домик смотрителя на кладбище? И этого… — Как? …не может быть. Саймон смотрит на него не моргая и произносит глубокомысленно: — Живой уголок. Джон прыскает от смеха, от неожиданности, от облегчения. Прикрывает рот рукой и любуется тем, как приподнимаются углы губ у Саймона, как собираются морщинки у глаз. Проговаривает в ответ: — Ураганом снесло дом престарелых. — Так, — Саймон изгибает бровь в ожидании второй половины шутки. — Бабки на ветер, — давится Джон. Саймон издает громкий разочарованный звук, выпрямляется, запрокидывает голову: — Ужасно. Чудовищно. У тебя были годы, Джонни, годы! Джон не выдерживает и хохочет, а Саймон отворачивается, качая головой, огибает небольшой обеденный стол, сдвинутый к стене. На нем стоят ноутбук Джона и кружка вся в кофейных пятнах, разбросаны рабочие бумаги, тетрадь с заметками. Саймон проводит взглядом по этому беспорядку, проводит пальцами по полированному дереву. Потом останавливается у рисунков, развешанных пониже уровня глаз. Джон просто наблюдает за ним сначала. Черт побери, никак не может насмотреться. И шагает следом. — Смелые цветовые решения, Джонни, — бормочет Саймон указывая на фиолетового крокодила. Или жирафа. Джон искренне забыл и не уверен, что дочка сама различит. — Стараюсь, — улыбается он. Нэлли считает границы в раскрасках всего лишь рекомендациями и уверенно выражает себя в самых необычных формах и сочетаниях. — Вся в тебя. Тихий голос рядом, и — мягкая улыбка. И Джон… на мгновение у него перед глазами встает яркая картина — несбыточная мечта. Нэлли, счастливая, потому что Саймон играет с ней, серьезная, потому что Саймон читает вместе с ней. Нэлли и Саймон. Вместе. Там, где Джон может обоих сгрести в охапку и никогда не отпускать. — Рисуешь? Джон смаргивает внезапную резь в глазах, пытается сообразить, о чем вопрос. — Эээ, в основном, кхм, — он даже не уверен, что Саймону чисто теоретически нравятся дети, — в основном с Нэлли. А тот мычит и двигается дальше, к стеллажу рядом, начинает рассматривать корешки книг и всякие мелочи, сваленные неаккуратно на полках. Джон вспоминает о своих рисунках, о блокнотах, засунутых на самое дно коробки с остальными армейскими сувенирами. Четыре года не брался за карандаш, если не считать цветных. Знает, что захочет изобразить. Кого. — Твое? — Саймон спрашивает, кивая на зеркальную камеру и несколько объективов на полке повыше. — Хмм, увлекся пару лет назад, — Джон улыбается, показывает на широкоформатные фотографии, висящие под потолком. Видоискатель помог заменить снайперскую оптику. — Это все ты? — выдыхает Саймон. И Джон чувствует, как это изумление приятно щекочет душу. Он впитывал любую похвалу лейтенанта, как губка, готов был в лепешку расшибиться ради одного доброго слова. Это желание так и не прошло. Саймон рассматривает внимательно шотландские пейзажи, седые горы в облаках, древнюю деревушку на туманном берегу озера, суровую природу. Но ближе всего подходит, конечно, к ночной фотографии, снятой на снежной вершине. Темная горная гряда, яркая луна и Млечный Путь, как на ладони. Джон по праву гордится этой фотографией, не зря замерзал там, экспериментировал всю ночь с длиной выдержки. — У меня есть еще, хочешь, покажу? Джон слишком поздно спохватывается, что это, наверно, не очень-то интересно — рассматривать чьи-то фотографии с претензией на художественную ценность. Ну, на простое «красиво», на самом деле. Однако Саймон уже кивает, и Джон двигается чуть ближе, тянется за толстым альбомом с полки. — Периодически печатаю самые удачные, — объясняет по дороге к дивану, — технике, знаешь, сложно доверять. Саймон знает, конечно. Сколько раз они рисковали жизнями ради жестких дисков, которые потом оказывались совершенно ни к чему не пригодными, и ребята Ласвэлл лишь разводили руками беспомощно. Слишком обширные повреждения, никакой информации не достать. До сих пор досадно. Они садятся вместе. Рядом. Вплотную. Их колени и плечи притираются друг к другу, но Джон сел у подлокотника, ему некуда двигаться, а Саймон будто бы не замечает. Берет из его рук альбом, раскрывает. И Джон, он хотел что-то рассказывать, делать какие-то пояснения, но его язык проваливается в пересохшую глотку, пока Саймон изучает фотографии. Воспоминания о той ночи, когда Джон прижимал его к себе до невозможного близко, прорываются с невиданной прежде яростью. Когда поцелуи переходили в укусы и прерывистые стоны, когда Джон выдыхал его имя жаром по влажной коже. Когда Саймон стискивал его до синяков, словно боялся выпустить хоть на секунду и потерять. И тут же — вся горечь следующего утра. Ох, проснулся-то он счастливым. В этом не было сомнений. Проснулся помятым, со сладкой чувствительностью в неожиданных местах. Проснулся рядом с тем… И вспомнил про Диану. Черт, если бы он подумал о ней раньше… Но сейчас он уже знает, что жалел не о тех ошибках. У них с Дианой все как-то не клеилось уже довольно давно. Да кого он обманывает? С самого начала Джон просто следовал какому-то внутреннему сценарию. Он не так уж часто получал увольнительные, приезжал к ней, убеждал себя, что все плюсы их общения значительно перевешивают минусы. Проблемы не успевали вырасти и вылезти наружу до того, как ему пора было возвращаться. И все равно… Со временем Джон стал приезжать все реже. Его увольнительные начали накапливаться, так же, как и ложь о том, как он занят, как его не отпускают. Прайс отправил его отдыхать силком. И в тот раз… Джон не мог больше игнорировать это зудящее чувство под кожей каждый раз, когда прикасался к ней. Не понимал, что с ним происходит, говорил ей, что просто устал, а сам старался побороть в себе желание встать и идти, куда глаза глядят. И когда он вернулся обратно на базу, когда увидел Призрака среди других солдат… У него колени подогнулись от накатившего чувства. И спустя месяц они уже целовались пьяные посреди улицы. Спустя месяц он набрал номер Дианы, чтобы расстаться, и услышал в трубке радостное щебетание: «Я как раз собиралась тебе звонить! Ты как чувствовал! Господи, Джон, послушай, я знаю, что это лучше сказать лично, но ты должен знать!..» Он не успел и слова вставить, стоял, словно близким взрывом оглушенный, в ушах так же тоненько звенело и одно лишь слово крутилось на повторе: беременнабеременнабеременна Диана продолжала говорить о том, как это неожиданно, но как они мечтали об этом, как обсуждали это. Обсуждали? Джон пытался вспомнить. Когда-то давно, в начале отношений, Диана говорила, что хочет свадьбу, семью, детей. А Джон не возражал. Он на самом деле тоже этого хотел. И Диана снова говорила про свадьбу, что как можно скорее, хочет влезть в платье, и она все спланирует, знает, что Джону не до того, а ей будет в радость. Но им надо будет поговорить о его увольнительных, о переводе куда-нибудь ближе к дому. И что-то еще говорила, а потом замолкла неуверенно и спросила вдруг: — Джон? Ты там? Ты рад? А что он мог сказать? Нет? Разве мог он?.. Разве мог он так поступить? — Конечно, — выдохнул он дрожащим голосом, чувствуя, как гнется позвоночник под грузом ответственности, как трещат его кости. — Конечно рад. Диана с радостным смешком сказала, что еще перезвонит, когда он отойдет от шока. Она звучала такой счастливой. Джон так и стоял в коридоре, прижимая телефон к уху, когда звонок уже завершился. Стоял опустошенный чувством ужаса и собственного ничтожества. Глядел невидящим взглядом в стену и совсем ничего не понимал. И вздрогнул, когда телефон завибрировал в руке. На экране высветилась мамина фотография. Джон поднял трубку бескровными пальцами, и мамин голос затопил разум: поздравления сквозь причитания и счастливые всхлипы. Диана сказала его родителям. И папа там тоже, его низкий голос полный гордости, и Джон… Никогда не слышал его таким. И ужас преобразовался в резкую боль за грудиной. Джон схватился за свою футболку, смял ее в кулаке, зажмурился, пытаясь прогнать слезы. Они говорили о свадьбе, о том, что помогут, о том, как Джону конечно же нужно завязывать со службой, он должен быть дома со своей семьей. Должен. Джон понимал, что они все правильно говорят. Все это правильно. И он наконец-то может стать нормальным. Должен. После родителей посыпались сообщения от сестер, все поздравляли его, словно он совершил что-то выдающееся. Он понял, что должен сделать. Развернулся на онемевших ногах и каким-то образом оказался перед дверью в комнату Саймона. Каким-то образом открыл дверь. Каким-то образом не рассыпался в прах от одного взгляда внимательных темных глаз. — Джонни? — Саймон нахмурился в беспокойстве, встал с кровати и сделал шаг к нему. И замер, когда Джон дернулся от него назад. — Что случилось? И чьи-то губы глухо произнесли незнакомым голосом: — Она беременна, — Джон будто запаздывал сам за собой, будто наблюдал немного издалека, как протянутая к нему рука медленно опустилась. — Диана беременна. Саймон не отреагировал сначала никак. Потом встал чуть прямее, спросил бесстрастно: — И? Что ты будешь делать? Боль в грудной клетке стала невыносимой, телефон скрипнул жалобно в дрожащем кулаке. — Я должен… Он смотрел, как побледнела до белого листа эта светлая кожа, как свело судорогой это красивое лицо. Саймон прижал ладонь к дрогнувшей щеке, потом словно опомнился, бросился к прикроватной тумбочке, схватил балаклаву и натянул на голову, приговаривая «понятно, понятно». Джон открыл было рот, хотел хоть что-то объяснить, хоть и понятия не имел, как облечь в слова свое кровоточащее сердце. Просто «должен». — Закрой за собой дверь, сержант. Саймон, нет, Призрак, отдал приказ. Его плечи вздымались от частых вдохов, руки дергано сжимались в кулаки то и дело. У Джона задрожал подбородок, и сквозь болезненный ком в горле еле продралось тихое: — Сай… — ПОШЕЛ ВОН, Я СКАЗАЛ! — взревел Призрак, сам преодолел разделявшие их пару шагов, и захлопнул дверь перед носом у Джона так на него и не взглянув толком. Джон стоял там в коридоре, ощущал, как скатываются по щекам слезы. Слушал, как в закрытой комнате мечется Призрак, как оттуда раздаются глухие удары и неразборчивая ругань больше похожая на рычание, и резкий грохот, будто что-то деревянное врезалось в стену и разбилось на кусочки. В конце концов все стихло. И Джон не знает, сколько простоял перед дверью, не смея шевельнуться. Только телефон периодически вибрировал в руке. Его позвал какой-то кадет, его кто-то искал, кому-то что-то было нужно. Он ушел. И с тех пор лица Саймона больше не видел. До сегодняшнего дня. Саймон оборачивается на него, брови сведены к переносице, совсем как тогда, зрачки бегают туда-сюда. Джон дышит прерывисто, вцепился в собственные колени, он больше не может… — Джонни? Такой же голос, такой же тон, ничего не поменялось за столько лет, и боль в груди прорывается тихим, отчаянным: — Прости меня! — Джон понятия не имеет, как его можно простить, но слова, застрявшие костью в горле пять лет назад, больше не сдержать. — Прости, пожалуйста. И он даже не знает, нужно ли ему прощение, важнее, чтобы Саймон понял, как сильно Джон жалеет. Саймон закрывает альбом с еле заметным вздохом, кладет на кофейный столик, и Джону чудится, что он сейчас встанет и уйдет, так что выпаливает скороговоркой: — Я-я должен был поговорить с Дианой сразу, как понял. Да даже раньше! Должен был разобраться в себе в первую очередь, перестать всех мучить. Саймон поворачивается к нему всматривается в глаза, и Джон еле сдерживается от того, чтобы вцепиться в его свитер, умолять, лишь бы не уходил. Хотя так ему и надо, конечно… Саймон склоняется ближе, Джон успевает произнести лишь начало фразы: — Я должен был!.. …и резко забывает, что хотел сказать. Мягкое прикосновение шершавых губ мгновенно выгоняет все мысли из шумной головы. Джон не дышит. Саймон осторожно прихватывает его нижнюю губу своими. Целует так бережно. Саймон отстраняется, и Джон с жалобным звуком подается весь вперед за ним, только бы он не передумал, но чужая широкая ладонь ловит его за щеку, заставляет проморгаться, снова посмотреть друг на друга. Пальцы Саймона дрожат, когда он проводит ими по его скуле. Его темные глаза в тени длинных ресниц кажутся бездонными, и Джон падает, падает, падает… — У тебя сейчас девушки нет? Парня? Партнера? Кого-то, кто может от тебя залететь? — Саймон спрашивает негромко, но требовательно. Джон качает головой, твердит «нет, нет, нет», и чужой свитер все-таки растянется от того, как Джон сжимает его в кулаках, как сильно дергает на себя, притягивая Саймона для поцелуя. Тот успевает только выдохнуть низкое «хорошо», и вот, они уже ударяются зубами от спешки. Но Джону плевать, на все плевать, лишь бы Саймон не останавливался. Хватка на его лице становится куда менее трепетной. Саймон держит его крепко, поворачивает его голову, как ему удобно, чтобы проникнуть языком в раскрытый рот. И Джон мычит от удовольствия, ничего не может с собой поделать. Чувствует, как другой рукой Саймон обхватывает его за талию, прижимает к себе крепче. Джон боится выпустить его свитер, но все-таки кладет одну ладонь на теплую шею, чувствует, как трепещет пульс под узловатыми шрамами. Черт побери, ему не верится, что это все происходит… Саймон посасывает его язык, облизывает его губы, перетекает чуть ниже, проводит зубами по его челюсти, кусает за ухом, пока его рука опускается на горло, а потом на грудь… Джон запрокидывает голову, выдыхает со стоном, зарывается в эти светло-седые кудри пальцами, ощущает, как быстро его тело реагирует на прикосновения, несмотря на неудобную позу — кровь шумит в голове, и в штанах уже тесно. Джон изворачивается, чтобы облизать чужую шею, тянет свитер вниз, в попытке оголить для себя больше бледной кожи, попробовать всю на вкус. Саймон стонет хрипло его имя в ухо, потом чуть отстраняется, целует в подбородок, в шрам на нем, в уголок рта, уворачивается от его губ жестоко, покрывает поцелуями щеки, нос и лоб… Ох, Джон не знал, что собирать сердце из осколков не менее болезненно, чем разбивать. — Джонни, — шепчет Саймон, когда насыщается своей нежностью. Джон моргает на него неспешно, улыбается широко, не обращая внимания на резь в груди. — Нам не обязательно… — он осекается, облизывается, гладит по коротко стриженной голове. — Мы можем не торопиться. Джон чувствует, как его улыбка становится немного безумной: — Да, — он кивает часто, — можем не торопиться! Потом толкает Саймона за плечи, и тот не сопротивляется, лишь на мгновение его глаза расширяются от страха, но Джон быстро вжимает его в спинку дивана, одним движением переносит свое бедро через его колени, садится на него сверху. Припадает к его рту с поцелуем. Наверное, есть в этом «не торопиться» какое-то разумное зерно, если вспомнить прошлый раз… Но разум у Джона давно отошел на задний план. — Поздно все понимаю, поздно все делаю, — бормочет Джон в губы Саймона, в ненаглядные шрамы на лице. — Все время опаздываю. Чувствует, как широкие ладони забираются под его кофту, как тупые короткие ногти впиваются в податливую кожу. Джон изгибается, притирается стояком к выпирающей ширинке Саймона и мычит низко от наслаждения, чувствует, как дергаются мощные бедра под ним, смотрит, как Саймон закусывает нижнюю губу. Выманивает ее из-под чужих зубов и кусает сам. Джон на пять лет опаздывает. Саймон перестает сдерживаться с низким стоном. Хватает его за задницу, прижимает к себе ближе, присасывается снова к шее, пока Джон цепляется за широкие плечи и двигается в такт тому, как мнут его сильные руки. Джон, наверное, на всю жизнь опаздывает. Черт, осознание тоже какое-то запоздалое — Саймон целует его, хочет его. Несмотря ни на что. Ощущения становятся лишь острее с каждым мгновением, Джон знает, что может кончить себе в джинсы, как подросток, без единого прикосновения. Но Саймону явно мало. Он дергает кофту Джона вверх, снимает с него вместе с нижней футболкой, и Джон… Он знает, что все еще выглядит хорошо, но сидячая работа оставила след, он не столь поджарый, каким был в армии. Беспокоится на мгновение, будет ли таким же привлекательным для Саймона, как раньше? А тот — смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, дышит тяжело. Наклоняется ближе, чтобы провести языком широкую полосу по его груди. — Блять, Джонни, — бормочет в его кожу, кусает тут же, и Джон чувствует, как настойчиво теребят его штаны, как расстегивается его ширинка, и как чужая рука высвобождает его член, обхватывает поверх ткани боксеров. — Сай! — выдыхает Джон, вжимая вихрастую голову в свою грудную клетку. И в следующий миг его уже подхватывают, водружают спиной на диван. — Подожди, твоя рука! — у Джона еще хватает мозгов, чтобы помнить о легком треморе, который ощущает периодически на своей коже. — Хмм, одной левой, — улыбается Саймон на него сверху самодовольно. И Джон не может сдержать улыбки, даже когда ворчит: — Лишь бы выпендриться. Саймон выгибает бровь, проводит ладонью у него между ног, и Джон ахает, брыкается тазом, хочет большего. — Тебя всегда было легко впечатлить. Джон качает головой, улыбка тает на его лице: — Трудно, на самом деле. За четыре года никто близко не подобрался. Он приманивает Саймона для поцелуя, глубокого, тщательного. Пытается всем своим телом показать, что тот для него значит. И не может поверить, не может понять… как он отказался от этого? Саймон — живой в его руках, настоящий. Пуля прилетела ему в руку, не в голову, не в сердце, не в артерию. И Джон, что, готов был пройти мимо него сегодня? Что за бред? Саймон проводит по его носу кончиком своего, смотрит на него серьезно: — Джонни? И Джон не может, он не может больше… Он скулит, тянет чертов свитер прочь, помогает Саймону выпутаться из него, и наконец ощущает его кожу под ладонями. Целует, кусает все, до чего может дотянуться. Он весь целиком изголодался по Саймону. Тот стонет ему на ухо, возится со своими штанами, и Джон пытается помочь, но как-будто больше мешает. В конце концов они успешно стягивают с него джинсы хоть немного, и Саймон накрывает Джона своим телом. Джон подается вверх, но он прижат крепко. Их стояки сладко трутся друг о друга, когда Саймон покачивает бедрами. Джону некуда деваться, он может только чувствовать. Саймон рассеянно облизывает его шею, пока одной рукой пробирается внутрь джинс Джона, мнет снова его задницу, чуть двигает его, чтобы притираться сильнее. И один из длинных пальцев совсем не случайно проскальзывает между ягодиц Джона. — Сай! — он выдыхает, когда чувствует легкое дразнящее прикосновение. — Хмм? Саймон ласкает его неспешно, не пытается проникнуть сквозь колечко мышц, просто поглаживает, словно ловит кайф лишь от того, что Джон позволяет дотронуться. А Джон… он хочет двигаться, вся эта неторопливость сводит его с ума, он хочет всего на свете. — Ммм, харе канителиться, — шепчет он, тянет Саймона за волосы, чтобы оторвать от своей шеи и поцеловать снова. — Да что ты говоришь, Джонни, — Саймон смотрит на него так внимательно, когда они отстраняются. Джон сжимает снова его волосы в кулаке, другую руку кладет на его щеку, проводит большим пальцем по влажной припухшей нижней губе, и проталкивает его внутрь горячего рта. Саймон дергается над ним, закрывает глаза, когда посасывает его палец. Нажимает на задний проход Джона, и тот ахает, пытается изогнуться. — Давай, Сай, хочу тебя, — бормочет прерывисто от того, как Саймон еле заметно ускорился. Саймон выпускает его палец изо рта, целует кончик напоследок, спрашивает: — Смазка есть? И от этого вопроса все нутро поджимается в предвкушении. Джон кивает: — В ванной. Хотя он и со слюной рискнул бы, ему абсолютно до лампочки, если есть шанс, что Саймон его выебет. Саймон делает еще несколько ходов бедрами, целует его еще раз и потом нехотя поднимается: — Где? У Джона невольно округляются глаза: — Я сам схожу, — видит, как приподнимается одна блондинистая бровь. — Так быстрее будет! Саймон вынимает руку из его джинс, отпускает его колено. На мгновение уверенное выражение его лица сменяется сомнением. Джон поднимается, сжимает его щеки, целует мягкие губы еще раз и говорит: — Я мигом. Обещает. Бежать в уборную со стояком и приспущенными джинсами не очень-то удобно, но Джон бывал в куда более стесненных обстоятельствах. Он срывает особенную коробку со шкафчика в ванной, откидывает крышку, выхватывает среди небогатого выбора игрушек бутылочку смазки. Удобнее хранить все это здесь, чтобы сразу мыть и стерилизовать. И достаточно высоко, чтобы Нэлли не могла достать. Невольно сравнивает размер его любимого дилдо и того члена, который только что терся у него между ног. У Джона хороший глазомер и хорошая память, и ему пока не нужно, чтобы Саймон об этом знал. Он пихает коробку обратно и бежит в гостиную, потому что ему точно не нужно, чтобы Саймон о чем-либо переживал лишний раз. И Саймон… на его диване, полуголый, возбужденный — выглядит, как мечта. Как сон, ставший явью. Джон подходит чуть медленнее, просто запоминает, как мягкие тени очерчивают линии его тела, любуется его открытым лицом. Хочет сесть опять рядом, но Саймон притягивает его к себе за бедра и облизывает его стояк. Джон ахает, не успевает даже осознать толком, когда Саймон одаривает его горячим взглядом снизу вверх и вбирает его член в рот. Джон стонет от жарких влажных ласк, еле замечает, что бутылка исчезает из его руки. Зато отчетливо чувствует прохладное скользкое прикосновение к своей заднице. Саймон отсасывает ему и одновременно сует палец внутрь. Джон хватается за его голову, ахает, ругается по-шотландски. Видит, как засранец улыбается вокруг его стояка. Саймон и тут не спешит, втягивает его протяжно, трахает его сначала одним пальцем, потом двумя. Мычит сам, прикрывает глаза, когда проводит языком по пульсирующим венам. А Джон, черт, ему много не надо, его начинает потряхивать от удовольствия, он шепчет любимое имя вперемежку с неразборчивыми предупреждениями, и Саймон выпускает его изо рта, но добавляет третий палец. Кусает Джона внизу живота, двигает ими в нем все быстрее и настойчивее. — Пожалуйста, пожалуйста, — Джон уже способен только умолять, он так близко, он так сильно его хочет. Саймон милосердно перестает его мучить и хрипит низко: — На живот, Джонни. Он спешит снять наконец штаны, но Саймон качает головой почему-то, и Джон подчиняется, ложится как есть. Чувствует разгоряченной кожей грубую ткань обивки, чувствует снова, как накрывает его мощное тело. Слышит хлюпающие звуки того, как Саймон смазывает себя, надрачивает себе. Джон подается задницей вверх, скулит отчаянно, пока Саймон облизывает его ухо, шепчет: — Какой нетерпеливый. И Джон ощущает наконец прикосновение тупой округлой головки, которая тут же растягивает его. Джон стонет от порывистого проникновения и не может не ухмыльнуться, кидая плывущий взгляд за плечо: — Сам такой. Саймон мог бы дразнить его куда дольше, Джон уверен. Но вместо этого он дышит рвано, хрипит резко, пока толкается все глубже внутрь. Черт, черт, черт, Джон хочет посмотреть на его лицо, но Саймон спрятался, прижался лбом к его макушке. Держит его бедра крепко, чтобы Джон не рыпался. Джон постанывает на каждом выдохе, немного тает от того, какой Саймон большой, как заполняет его, как двигается в нем. Лучше всех его фантазий. И наконец Саймон замирает на нем, наваливается всем весом. Отпускает его бедра, проводит по боку Джона, гладит его плечо и предплечье, накрывает его руку своей, чтобы переплести их пальцы. Выдыхает облегченное: — Джонни. Склоняет голову так, чтобы поймать его расслабленные губы. Джон поворачивается насколько может, чтобы ответить на неряшливый скользкий поцелуй. Все ждет, когда Саймон начнет наконец двигаться. — Давай, Сай, я привык, я в порядке, — шепчет в его губы. Саймон лишь хмыкает опять, улыбается ему довольно, целует его плечо. И ничего больше не делает. Джон пытается ерзать, но его держат крепко, его ноги придавлены профессионально. — Саймон? Тело над ним сотрясается от беззвучного смеха: — Ммм, вот ты и попался. Джон замирает под ним, но в то же время… Его лицо заливает краской, жар поднимается из груди. Почему именно эта фраза пускает его сердце галопом? Саймон кусает хрящик его уха, и нервные окончания Джона простреливают до кончиков ногтей. Член в нем дергается, Джон стонет в обивку дивана. — Черт побери, Джонни, не верится… Саймон не договаривает, лишь дышит шумно, а Джон и дышать толком не может от нахлынувших чувств, от ощущений, которые накатывают волнами. Он растянут до предела, и его мышцам не дают передышки, они сокращаются беспомощно, он сжимается то и дело вокруг Саймона, чувствует его в себе и ничего не может с этим поделать. Он заполнен до краев, по самое не могу, и Саймон вынуждает его тело мириться с таким вторжением. — Хочу оставить тебя здесь, под собой, насаженным на мой хуй, — низко хрипит Саймон в его ухо и обещает: — Никуда тебе не деться. И Джон всхлипывает, чувствует, каким мокрым стал диван под ним от стекающего предэякулята. Это все слишком хорошо, слишком приятно. Наслаждения одновременно слишком много и недостаточно. Джон балансирует на острой-острой грани, его тело сходит с ума от неопределенности. Он дрожит весь, слепо шарит свободной рукой и вцепляется в волосы Саймона, тянет, стонет что-то требовательно-жалобное. Саймон выругивается опять, дергается и — до невозможного — прижимается еще ближе, еще глубже. Трется в нем. Короткие движения бедрами, которые никак не назовешь толчками, но после полной неподвижности, они раскаляют каждую клеточку до бела. Джон почти, он почти! Его «почти» растягивается в какое-то вязкое мгновение, лишает способности мыслить, он может лишь лежать, ощущать укусы на своих плечах, ощущать нарастающий темп движений и то, как Саймон сам теряет контроль. И вместо всяких «да!», «еще!», «сильнее!» с его губ падает сиплое: — Прости. Саймон рычит над ним, вдалбливается в него все мощнее, Джону приходится упереться в подлокотник спереди, упереться лбом в несчастную обивку дивана, промокшую от пота. И он никак не может заткнуться, «простипростипрости» смешивается с влажными шлепками и стонами, и финальным всхлипом, когда Джон кончает — протяжно и восхитительно, и до потемнения в глазах. Саймон впивается зубами в его загривок, приподнимается наконец, теперь, когда Джон витает где-то в облаках, разжимает его руку, приподнимает его бедра и вколачивается в безвольное обмякшее тело всего пару раз, прежде чем излиться внутрь с горячей пульсацией. Джон сжимается вокруг него напоследок и слышит мычание такое упоительное, что довольство разливается по венам. Саймон падает снова на него обессиленный, все еще не выскальзывает из него, все еще подрагивает весь, особенно его правая рука, которая опять находит пальцы Джона, чтобы сжать. Их влажная от пота кожа скользит друг по дружке, и Джон воображает себе, что может ощутить каждый шрам на прижатом к нему торсе, когда Саймон делает вдох. — Знал, что у тебя есть девушка, — говорит он в затылок Джона. — И мне было плевать. Пока ты хотел меня, пока смотрел на меня… Мне было все равно. Хмм, — Джон ощущает, как он покачивает головой, — думал, что все равно, — Джон хочет повернуться, хочет взглянуть на него, хочет обнять его. Но Саймон опять не позволяет. — Понял тогда, что, — осекается, сглатывает слюну, — пришел к выводу скорее, что не так уж важны твои чувства, Джонни, — Джон замирает опять, моргает удивленно. И Саймон склоняется ближе, говорит ему на ухо: — Что бы ты ко мне ни чувствовал, ты меня не выберешь, да? И тут Джон взбрыкивает на полном серьезе. Изворачивается, и одним техничным захватом сбрасывает Саймона со спины, укладывает на диван и садится на него сверху, вжимая во влажную ткань. Саймон смотрит на него так… смиренно. Большие темные глаза всегда такие выразительные, что Джону маска с самого начала не мешала. Саймон весь в глазах. И сейчас он смотрит с печалью такой привычной, словно другого выражения его лицо и не знало. И с нежностью. С обреченной нежностью прикасается к щеке Джона. Как истинный мученик, Саймон готов разбивать себя на кусочки снова и снова. — Так хотел тебя ненавидеть, — шепчет он. — И все без толку. А Джон, он может лишь улыбнуться, когда пальцы Саймона смахивают первую слезу с его ресниц: — Знаешь, что подумал, когда проснулся тем утром? — и не дожидается ответа: — Что хочу провести с тобой остаток жизни, — Диана была права, всегда была права: себя любить надо больше. Он опоздал, конечно, но сейчас уже готов бороться за то, чего хочет. За того, кто ему нужен, и за себя самого. Ком в горле снова мешает говорить, но Джон сильнее. И он надеется, что Саймон поймет: — Я давно тебя выбрал. Все это время мне просто надо было выбрать самого себя. И Саймон — весь в изумленном взгляде, в приоткрытых губах. У Джона руки чешутся сфотографировать, нарисовать, запечатлеть как угодно, запомнить навсегда. Улыбается, когда наклоняется ближе и поцелуем закрепляет образ в сердце. Нежным. Трепетным. Саймон оживает мгновенно, прижимает Джона к своей груди, целует в ответ. Говорит чуть слышно: — Живы еще… Джон гнался все время за этим мимолетном чувством, когда принимают без условий. Искал в других людях ту щедрость, которую не мог позволить себе. Ох, сейчас он готов быть щедрым с собой, с Саймоном, с Нэлли. Со всеми, кого любит.

***

В конце концов они с Саймоном перемещаются в душ, обмениваются ленивыми поцелуями, никак не могут друг от друга отлипнуть, даже чтобы ополоснуться толком. Наверстывают упущенное. Кстати… — Сай? — Джон спрашивает серьезно, ловит теплый темный взгляд. — Ммм? — А у тебя случаем нет девушки или парня, или партнера, или там я не знаю… Улыбка Саймона прорывается смехом, и Джон не видел ничего красивее. Следующим утром они вместе отдраивают обивку дивана. И пятно от сока на ковре заодно.