Сквозь кровь прожить

      – …Тео, какое еще звание?       А он подавился своим троекратным “нельзя” и, задрав голову, отыскал на потолке формулу противослезного заклинания, и он первый, кому удалось.       С моих глаз сорвали повязку из “либерти”. Это я выдумал Хольма как главный аргумент все скрыть. Только мне могла прийти в голову такая херня! Даже если память проверить не посмеют, то использованные заклинания – легко. Любую ложь расколют, а лгать еще опаснее, чем во всем признаться. Но сейчас-то, сейчас – Тео! – нужно решить, что делать с травмой колдующей руки! Твоей руки!       Воздух спешно тяжелел и оседал к полу, и я чувствовал его волнообразное колыхание сначала на уровне щиколоток, потом под коленкой, кольцом вокруг живота, под грудью – и мне очень захотелось броситься к берегу, спастись, но я упорно шагнул к Тео. Воздух сгустился до воды. Чем усерднее пытался разглядеть Тео, тем сильнее размывались все контуры, будто кто опрокинул стакан воды на свежий акварельный рисунок, и теперь в завихрениях красок рождались и тотчас сменялись другими озадаченные и разочарованные лица, лица, лица, а потом – только мутная взвесь ила и песка. Я испугался лишь по привычке, закрыл глаза и задержал дыхание. У Тео нет мотива меня утопить (хочется верить), поэтому он снабдит меня жабрами или, что вероятнее, эта вода не совсем вода, а эмоция воды.       – Присядь, – голос Хольма разошелся щекочущей рябью. Что-то с низким, отозвавшимся в пятках звуком протяжно скрипнуло. – Куда ты убрал гласий?       – Не знаю, – равнодушно ответил Тео.       – В сумку, наверное?       – Наверное.       Я рискнул приоткрыть глаза, и их тут же обожгло. Еще рано. Развернув голову, прислушался. Что-то тихо позвякивало, и я посмел предположить, что крепления поясной сумки. Тяжелый вздох (Тео, без сомнений). Шелест.       – Нашел, – деловито сказал Хольм, и этот его тон был хуже любого другого. – Вот эта выглядит прилично. Пожуй ее.       – Ты уверен, что это безопасно?       – Конечно.       Естественно! Он же ни разу не соврал. Даже не вздумай, Тео, вдруг это наркота или что-то вроде того? С его рук ничего брать нельзя. Как хорошо, что ты такой упрямый и недоверчивый…       – Жуй осторожно, чтобы не порезаться. – О нет. Порежься и выплюнь эту херотень! – А я пока сбегаю к Розмерте.       – Што? Я щ тобой.       – Тео, сиди, пожалуйста.       – Эчо не обсущдается.       Испуг в мгновение иссушил всю воду, и я проморгался и утер песчинки из уголков. Оказывается, Хольм усадил Тео на узкий подоконник, а стол сдвинул в угол. На нем лежала убогая шкатулка, из которой мерцающим ручейком тянулась россыпь голубо-розово-сиреневых чешуек. Оба стула, наказанные за компанию, были приставлены к стенке. Я осторожно присел на ближний к Тео. Казалось, если я сяду с размаху, то ему снова будет больно.       – На змеином не понимаю, – сказал Хольм и и достал из своей мантии мешочек с проступающими ребрами монет.       – Ошень смешно! – возмутился Тео и, уперевшись, кулаками в подоконник, попытался встать, хапнул воздуха – обратный вскрик – и остался сидеть. Хольм, глядя на него в упор, сделал вид, что ничего не заметил.       – Розмерта школьников не ест живьём. Или я чего-то не знаю?       – Ален!       – Ну хорошо, пошли со мной, – смиренно сказал Хольм, невысоко подбросил и поймал мешочек с грошами. – Будешь ей объяснять, что тебе нельзя к лекарю.       – Тогда…       – Я даже из “Трех метел” не выйду. Видишь, её тоже не беру. – Отшагнув от Тео, он дернул свою мантию за рукав, будто ожидая, что та подыграет. – Да и как я тебя оставлю? Нет уж… – а сам уже, отступая, схватился за шар-навершие на столбике балюстрады, – клянусь, я быстро. Я тебя не бросаю.       Стоит ли говорить, что мое сердце едва не лопнуло от того, что Тео поверил в эту ересь. Он отвернулся, чтобы не видеть, как Хольм сбегает по спирали лестницы. На шее то слева, то справа, обозначились канатики мышц. Мне так мучительно хотелось успокоить его, привести к нормальному виду волосы, утащить подальше отсюда, спрятать где-нибудь. Запереть дома. Разрешено гостить только у меня, перемещаясь по каминной сети, и если плакать, то только в мои подушки. Неприлично – и даже неэтично – так высматривать чужие слезы, как я сейчас. И все-таки я их не дождался. Шмыгнув носом, он искоса глянул на тот самый “секрет”, с которым Хольм вернулся из “Тимофилл и поганок”. Затылок закололо от искорок любопытства, и я шагнул к мантии прежде, чем вспомнил, что не могу ничего взять. Тео тихо цокнул языком и наклонился вперед, будто ко мне. Его я тоже не могу тронуть, а в крайнем случае он и не заметит или спишет на сквозняк из будущего…       “...спасибо, спасибо большое!” – послышалось снизу. Тео вскинул голову и снова завалился вперед, прошептал что-то крепко-ругательное под нос, сел ровнее. В щеку с изнанки ткнулся язык. Наверное, загнал дурацкую чешуйку в соседство к дальним зубам. Я вернулся на свой смотровой стул, подволакивая негнущиеся ноги и сглатывая горечь.       Хольм притащил две полные пинты (воды и вина?) и поставил обе на стол. Кошмар, он кромешный помешанный. Спаивание – ключевой способ совращения, совершенное клише. И здесь Хольм просчитался! Пробежав марафон, подвернул ногу на последнем ярде.       – Добыл смородиновый ром. Выпей, прежде чем… в общем, пей.       – Я?       – Ну да. Мне нельзя. – Бесспорно, ему нельзя. – Если не хватит, метнусь в “Кабанью голову”, там можно достать что-нибудь покрепче.       – Нет, этого хватит, – поспешно заверил его Тео и двинулся всем телом так, как делают в душный день, чтобы отлипнуть от одежды. Даже от этого небольшого движения испарина выступила на лбу еще пуще. – Но зачем?       – Мы же не можем просто заявиться к аптекарю и купить обезболивающее зелье, у нас нет рецепта, – задумчиво сказал Хольм, словно действительно рассматривал этот вариант, а не придумал только что. – Я бы мог попробовать его как-то уговорить, но это было бы подозрительно, согласен? А алкоголь, ну, сам знаешь…       – Знаю что?       – Ты же наверняка замечал, что от него ощущения притупляются. Вкус там… боль тоже.       – Нет, не замечал. – Он посмотрел на пинту как на подогретый скисший суп. – Я не пью.       И я был этому как никогда рад. Обезболивающее, как же! Скорее зелье для сговорчивости. Присмотревшись к рому, я различил колыхание какой-то мути у самого дна. Кто знает, что Хольм мог туда подмешать. Я уставился в его затылок в попытке прочитать темные мысли. Мне, безусловно, недоступно догадаться о его мотивах в точных выражениях, и все же от одних только смутных намеков к туманным образам меня закружило. Воображение наотрез отказалось рисовать хотя бы один завиток подразумеваемой жертвы – мы этого, Питер, не переживем.       – То есть как не пьешь? Даже не пробовал?       – Пробовал. Иногда все-таки нельзя отказываться. Пару глотков, может.       – Нихрена себе… то есть, ого. Ну… – Хольм постучал по бортику кружки. – Если пить залпом, то быстрее опьянеешь.       – Нет, я обойдусь.       Ну наконец-то! Взял себя в руки и принципиально отказал в том, в чем всегда и меня обламывал. Заведя руки за спину, Хольм выкручивал и гнул свои пальцы, проверяя все возможные углы между паучьими фалангами.       – Ну, хорошо, – сказал он. – Будем надеяться, что гласии сработали.       Расцепив живой узел, он подошел к Тео и взял его за правое запястье, качнул руку вверх, вниз, повернул кнаружи. Неумеха, неуч, невежда, даже не трогай его, у тебя нет ни права, ни лицензии, ни совести. Сделаешь только хуже! Тео с усилием прикусил чешуйку и отклонился в сторону, ударился об оконный откос.       – Больно, больно!       Меня оглушило как когда квоффл попал по уху, и я обрадовался. Не представляю, чтобы со мной сделало третье “больно”, и благо, что я избавлен от необходимости об этом догадываться.       – Все-все – – плохо, это плохо – – шок проходит – – вывих – – скоро я тебя – – тронуть не смогу.       – Сможешь!       – Ты не понимаешь – – ты – – будешь – – сопротивляться.       – Да не буду! Чему?       – Лечению.       – Ты будешь меня лечить?       – А что остается? Я уже – – пытаюсь, но – –       Тео качнул головой, уворачиваясь от всего прочего, а стоило, наоборот, прислушаться! На пунктирах осталось нанизано ключевое. Хольм ведь и боль ему причинил специально, чтобы думалось хуже, и чтобы протолкнуть свою идею про “обезболивающее”! Тео одним только взглядом понизил ром с “кислого супа” до “последствий кислого супа”. Отведя глаза, скривился, будто уже попробовал.       – Проклятье. Ладно. Я выпью. Выпью! Залпом, как ты сказал.       Показалось, что подо мной подломилась ножка стула.       – Заберу чешуйку, чтобы – – не проглотил – – прикуси – – молодец – – пей.       Пустая пинта вернулась обозначенное мокрой окружностью на место, прежде, чем я даже успел заметить, как Хольм поднес ее к губам Тео. Толстые стеклянные стенки отсвечивали розовым из-за последней капли.       – И когда сработает? Ничего не изменилось, кроме как… – Тео клюнул носом, а я вцепился в край стола, – ох.       Весь этаж завалился, как верхушка высокого торта. Только Хольм, парящая свечка, остался строго нормален. Он подставил ладонь, и Тео упал в нее лбом, следуя намеченной траектории. Почти сразу легкий крен выправился, и теперь все едва заметно вращалось против часовой стрелки. Пора готовиться к кульбиту. От одной мысли о кувырке через голову меня жутко затошнило, и я, спасаясь от любого внешнего мельтешения (проплывающей против света пылинки, раскачивающегося под потолком белого паука, пляски пламени в тележной люстре), накрыл глаза ладонью, плотно сдвинув пальцы.       – Голова закружилась? Уже?       – Нет, со мной все хорошо, просто эм, я… не завтракал. А если я не опьянею? Вдруг я не умею?       – Здесь нечего уметь. Ты уже сделал все самое сложное. Просто подождем, согласен?       – Ну, разумно…       – И было бы странно пытаться увидеть что-нибудь в хрустальном шаре, обернутом в полотно, да?       – Да…       – Поэтому тебе нужно раздеться, чтобы я не лечил тебя вслепую.       Хвостики “согласен?” и “да?” оказались купированы, но их виляние осталось. Я, наверное, ослышался.       – Верно.       – Но сам ты не можешь. Я тебе помогу.       – Хорошо.       – Палочку пока уберу.       – Да…       Какое еще раздевание?! Нет, их нельзя оставлять без присмотра. Я раздвинул пальцы. Хольм взял ширму, подтащил ее и развернул так, что она закрыла угол для тех, кто поднимался бы по лестнице. Тео глядел на перестановку как на нелепую смену декораций в маггловском спектакле – со снисхождением. Из сочувствия к усилиям фокусника, он слегка удивился ножу, который оказался в руках у Хольма. Я же остыл на десять градусов. Нож был далеко не бутафорский. Присев на корточки, Хольм распорол им свитер от нижнего края до самой груди (надрез, трескучее растяжение петель, надрез). Оттянув горлышко, и его перерезал. Просунув указательный палец в узел галстука, снял его, взбаламутив кудри, и накинул на свою шею. Присев, завозился с пряжкой ремня. Штаны тоже с него снимет?!       – Ай! – Тео резко сдвинул колени.       – Тут тоже что-то болит? Живот? Бок? Колет? Рана?       – Н-нет, нет, нет. Сколько там еще… нет. Нет. Просто руки холодные.       – Так я же ничего… ладно, буду аккуратнее.       И он, уже почти лежа грудью на бедрах Тео, выдернул ремень из шлевки и снял с него поясную сумку, отстегнул чехол с волшебной палочкой. Она, предательница, в который раз его не убила.       – Сможешь подняться? Не торопись.       Тео вставал как обмотанный бинтами с ног до головы. Легонько толкнуть, и свалится солдатиком. Невозможно так быстро опьянеть. Никак не разобрать, выросли ли зрачки, как бывало у Майкла. Все-таки! Все-таки шире, чем положено, и взгляд совершенно невнятный. Если Хольм хотел выманить Тео куда-нибудь, напоить или накормить какой-нибудь дрянью, чтобы он без нее – и без него – жить не мог, то все сбылось в лучшем виде. Наверное, я понял, что чувствовала мама, когда меня не было дома в обещанное время. Я воображал Тео в понятных, теплых, предсказуемых декорациях, а он… я даже перечислить не берусь! Когда Хольм стащил с него несчастный свитер и потянулся к воротнику рубашки, Тео отклонился, и он удержал его, подцепив пальцем-крюком пояс брюк.       – Хочешь сесть? Ты же только встал. Тебе сложно?       – Нет, – ответил Тео и уставился на темный зазор между складками рубашки и брючной тканью. – Надо бы немного ушить.       – Там, в “Фолиантах” Слизнорт говорил тебе что-то, как мне показалось, назидательное. Он тебя специально искал?       Тео вздрогнул и вскинул глаза. Какое-то особое страдание, сожаление и даже упрёк (“ну как ты мог спросить без предупреждения?”) отразились на его лице, и я с ужасом подумал, что оно стало чересчур выразительным от алкоголя. А я объясню, зачем на самом деле он спрашивает. Хольм либо использует допрос для отвлечения внимания от раздевания, либо раздевание – от допроса. Или намерен сочетать, чтобы Тео, стараясь избежать одного, позволял бы делать второе, и наоборот. Потому, Тео, не вздумай… ну да, на что я вообще надеюсь? Конечно, ты ответишь.       – Я. Их. Подвожу. Я по уши в долгах.       – Что?       – Меня исключат.       – А, в академических…       Вот, сбылось. Не задумавшись, а скорее по привычке ребенка, Тео, чуть приподнял голову, чтобы Хольму было удобнее расстегивать пуговицу воротника.       – И сколько ты должен?       – Я не могу сдать ни одной работы.       – Прямо-таки ни одной?       – Ни одной из тех, что осталось сдать.       – И курсовой проект тоже?       – Да. Его тоже. Я знаю, что именно должен написать, я хожу и диктую себе формулировки, я воображаю структуру, логические связи, шаблонные вступления и окончания. Я знаю, что это все несложно и не займет критично много времени, но я-просто-не-могу. Даже посмотреть на него… невозможно. Я взял его с собой на каникулы, достал через три дня, и всю неделю он просто лежал на столе, и я не мог за этим столом сидеть, я даже не смотрел на сам стол. Мне хотелось, чтобы он вдруг исчез, чтобы его украли, но кому он нужен…       – Проект?       – Стол! И…       – И Слизнорт тебя отчитывал?       Да хватит его перебивать! Я же слушаю!       – Он мне… напоминал. Наставлял. Меня. И… сначала, может, мне угрожал…       – Исключением?       – Если так продолжится, то я не смогу… вообще ничего. Да, не смогу окончить школу.       Отец сможет пристроить меня, так, чтобы про меня и не вспоминали… он… он очень меня любит. Я у него… один. Поэтому он попытается… узнать. А я не смогу. Ему. Объяснить.       Когда я спросил у папы, можно ли вытащить улитку из раковины, то он сказал, что можно, но она умрет. Примерно того же я ожидал и теперь. Пока Хольм тянул за левый рукав, Тео глядел в пол, медленно клонясь вперед – тяжелел, как дождевая туча.       – Не объясняй, – сказал Хольм, расстегивая манжету. – Или отложи объяснение.       – Навсегда. Никогда не закрою эти долги. Никогда не смогу объяснить, почему не могу. Так сильно “надо” и еще сильнее… “не хочу”. Я… он… пожалеет, что не оставил меня на домашнем обучении. Для него и так всего “чересчур”, а тут еще окажется, что я невменяемый, помешанный, совершенно безнадежный и… и… у меня есть подозрения, что я уже почти совершенно уверен, но я не могу сказать точно, что я это знаю. Я не могу утверждать и не могу отрицать, но tertium non datur… ты понимаешь, о чем я говорю? Несмотря на то, что все это крайне алогично, вслух получается еще более запутанно, и я предчувствую, что любая попытка уточнения обернется…       – Понимаю.       Да сколько можно! Тео наконец-то мне хоть что-то рассказывает! Рубашка полетела на стол, и Хольм уже прощупывал ключицу с таким вниманием, словно имел на неё такие же виды, какие имеет мастер волшебных палочек на удивительно перспективный образец альбионового дерева. Подрубленный, Тео упал лбом в его плечо. В мутном стекле его нагая спина отразилась дважды, со сдвигом реплик друг относительно друга. И стол раздвоился, и ширма. К сожалению, умножился и Хольм, и его сонный уставший взгляд, как если бы он битый час нянчил чужого младенца. Не сомневаюсь, что расстановка ловушек стоит огромных усилий.       Я давно знаю, что если в зеркале видишь чьи-то глаза, то этот кто-то обязательно видит твои. Знай, Хольм, что я все знаю, пусть здесь и сейчас не отражаюсь. Где-то обязательно есть наш мнимый перекрест, и я очень скрупулезно веду протокол всех преступлений.       – Поменяемся.       Придерживая Тео за талию, Хольм совершил рокировку и прижал его к себе, подхватив под грудью. Растушеванные ямки обозначали дуги ребер и бугорки мышц. Задачка. Известен исход: я задохнусь. Кандидаты в причины: сильно топят, Тео не дышит, это я не дышу.       – Наклонись.       Тео совершенно страдальчески скуксился и съежился, когда Хольм провел по его голому животу. Перевешивайся, согни то, свесь сё, да сначала левую, а что с правой? Не падает? Представь, что хочешь поднять ракушку. Как это – ничего не получится? Уже все получилось. Попробуй…       – …поцеловаться.       – Что ты сказал?       – Представь, что они должны поцеловаться.       – Кто?       – Плечи. Так получится ссутулиться.       Под кожей перекатился набалдашник кости, и правая рука опустилась на дюйм ближе к полу, чем левая. Встав на носочки, Хольм выглянул и удивился так, будто у Тео отросла третья, куда более послушная. Он тотчас схватил ее и оттянул еще ниже, отвел назад, а Тео взмок и пожелтел, как те страшные телеса в банках с дурно пахнущей жидкостью, выставленные на витрину в классе Зельеварения. Лучше бы Хольм сгинул за каникулы. Лучше бы здесь был настоящий лекарь! Хольм ведь его доломает и довыкрутит под свои пыхтения и придыхания, прерываемые на “ещё немного, уже почти, дыши”. Пусть Тео дышит, я не могу. Все это настолько ужасно, что легкий обморок мне не помешает.       Тихо и отчетливо щелкнуло, холм кости просел, Тео резко выпрямился, лихо преодолел отметку “прямо” и свалился на Хольма, который чудом избежал перелома переносицы, вовремя отклонившись и шлепнувшись на подоконник. Из меня рывком выдернули позвоночник. Вот и кульбит.       – Тео, боже, господи…       – Получилось? Получилось ведь! Я же тебе говорил, что получится!       Полуразвернувшись, словно в лучшем кресле, а не на костлявом пацане, Тео весь обмяк и вот-вот стек бы на пол, если бы Хольм не схватил его спрутом.       – Не вертись так. Ты можешь не чувствовать разрыва чего бы то ни было, поэтому Помфри осмотрит тебя остеоскопом и выдаст тебе зелья, расскажет, как нужно восстанавливать эту, как ее, подвижность. Сделает мазь от ушибов. Компрессы. Донник, хмель, зверобой…       Тео поморщился на каждое его слово.       – Я не буду слушать это дважды, – буркнул он. – Ты меня и лечи. Как раз потренируешься.       – Потренируюсь?       – Я так и сказал. А эта лекарша…       Тео отвлекся на подрагивающую ногу Хольма, словно выраставшую из него самого, тронул лишнюю руку, вцепившуюся в его ремень. На лице отразилось искреннее любопытство, и он осторожно провел по этой самой руке. Она тотчас раскрылась, каблук ударился о дерево, колено опустилось. Внезапно лишенный опоры и любезно подталкиваемый, Тео встал и пересчитал истинно свои конечности. Проведя рукой по лицу, Хольм завалился на сторону, и торчащий из стены кривой гвоздь ржавой шляпкой уперся в его висок. Тео склонил голову, прислушиваясь (к чему?), и, словно расслышав, поднял на Хольма глаза ясные от свежей идеи глаза.       – Да, как я и сказал, ты меня лечи. А лекарша на тебя донесет. Окажется, что все из-за тебя. Да, вообще все из-за тебя!       – То есть…       – То есть вообще все, что со мной происходит с самой осени, и вот это тоже! – Тео коснулся плеча. Веселость голоса сводила на нет истинность сказанных слов. – Да я едва не умер из-за тебя! Ты и это сможешь оправдать?       – Не смогу, – глухо сказал Хольм и взял со стола пинту с водой, но так и не донес ее до лица, поставил обратно. – Вообще не смогу.       – Вот именно! И вообще, да, и вообще…       – И вообще, Тео, ты собираешься одеваться?       – Одеваться?       – Свитер будет колоться, если наденешь его на голое тело.       – Голое тело… да я вообще не об этом!       – Где твоя рубашка?       И Хольм подскочил, сгреб ее со стола, встряхнул и подставил Тео рукава. Нехотя и делая одолжение, тот попал в первый с какого-то раза.       – Ты думаешь, я ничего не знаю и не понимаю, – обиженно пробормотал он и обернулся на Хольма, но он тотчас переступил, уходя из-под взгляда, и предложил ему второй рукав. – Но от того, что я понимаю, почему ты меня так перебиваешь, я на тебя совсем не обижаюсь. Прости, что я так обрадовался, просто мне все стало ясно. Да, раньше я правда только подозревал, а теперь знаю…       – Что же ты знаешь?       – Ты ведь выправишь оценки. Успеешь. Полтора года еще в запасе. Поступишь в Академию при Министерстве. Медицинскую. Зельеварение, Травология и, наверное, Трансфигурация будут приоритетными предметами. Дисциплинами! Вместо Заклинаний мы сделаем акцент на превращениях…       – Это ты мне говоришь?       – А ты видишь кого-то ещё? Ты станешь лекарем!       Его озарение не было встречено с ожидаемым восторгом. Хольм вздохнул и повёл плечом, мол, ну да, может и буду, но точно нет. М-да, лекарь? В роли помощника швеи ещё возможно представить – мерная лента вокруг шеи, мстительный укол тонкой иглы в мизинец и бесконечные одевания-раздевания. Ему понравится.       – А то, что палочку я могу использовать только как шину, мы просто не станем упоминать в моем досье, – с невеселым смешком ответил он и поправил подвернувшуюся манжету.       – Мы много всего другого напишем. Бири не сможет оказать тебе в характеристике. Сколько лет ты в теплицах работаешь?       – Не могу сказать, что я там работаю.       – С первого курса? Со второго? Неважно. Он мне не нравится, но главное, что он у тебя в долгу. Уверен, он это понимает. Потрудится написать рекомендательное письмо. Слизнорта уговорю я. Буду осторожным, чтобы он ничего не понял, но…       – А если я не хочу идти туда после школы?       – Значит, ты врешь. Конечно, ты хочешь. Тебе просто страшно. Я знаю, почему, это понятно. Но ты поступишь. Да и куда еще? Я не слышал, где еще учат на лекарей. У отца есть знакомые оттуда…       – И все чистокровные.       – Да, но всегда есть квота для магглорожденных. Конечно, мест мало. Поэтому я и говорил, что нужны хорошие оценки и письма. А талант у тебя есть! И руки… аккуратные, точные, спокойные.       – Согласен, идеальные для мытья полов. Достойные конкуренты зачарованной швабре. Только ей, увы, не поручить круглосуточного дежурства и смену ночных горшков. Или буду раздевать и одевать пациентов. Оплата почасовая. Как видишь, я и без Академии это умею.       Хольм одернул уголки рубашки и отступил, а Тео поймал его за “идеальное” запястье “идеальной” руки.       – Но тебе нужна лицензия! А потом я порекомендую тебя куда-нибудь…       – И что, возьмешь к себе семейным врачом? Порекомендуй меня своему отцу. Только он меня в качестве твоего любовника даже охотнее одобрит, чем доктора.       – ...через знакомых.       Хольм отступил, стряхнул с себя ослабшую руку, выдал комбинацию из каких-то совсем невнятных слогов, оправдавшись и что-то пообещав, и упорхнул из-за ширмы. Тяжело застучало по ступеням. Тео опустил глаза на перекошенные пуговицы (на какой-то все сбилось). Пошатнувшись (пощечина настигла его только сейчас), он осмотрелся и никого не нашел. Кажется, душу тоже можно прищемить, иначе мне не объяснить этой острой и пульсирующей боли, которая вынудила меня тотчас вскочить, встряхнуться и утешиться той лишь мыслью, что все пройдет, нужно только немного потерпеть. Подумай, ну какой из него врач? Он следует правилу БРИТВА: безответственность, разврат, избегание, тщеславие, вранье, алчность. Если бы ты только знал, чем он занимается, пока ты его не видишь!       А я безупречный соглядатай. Блуждающий третий глаз. Я метнулся к лестнице, перепрыгнул через ступень, а потом с размаху врезался. Антоним к “врезался”. Даже я был тверже и плотнее того, чего коснулся – рыхлого тумана, лишь окрашенного, гуще или реже, в умбру, сиену и сепию. Я отступил в подробный маленький мир, где край ойкумены совпадал с границей зрения единственного ab origine. Тео прикрыл рот ладонью, то ли икнул, то ли вздрогнул – неужели вырвет? Это бывает… а он, оказывается, сдерживал разъезжающиеся уголки губ.       – Как неудивительно. Совершенно ничего неожиданного. Как возможно быть такой бестолочью? Нет, бестолочь – щадяще. Что-то неизлечимо. Некоторых просто невозможно любить. Лучше даже не связываться… да, даже естественно – нужен пере-рыв. Или раз-рыв.       О, ну наконец-то! От облегчения у меня ослабло в заколенных впадинках. Неужели в его случае алкоголь сработал как зелье прозрения? Тем не менее, кажется, штормовая волна опьянения уже укатила, а значит Хольм ему больше не угрожает. Самое время принять правильные поспешные решения и, без отлагательств, претворить их в жизнь.       – Найти и, если в этом есть смысл, отдать все. Формально. Перезастегнуть… и ремень, конечно! Только спокойно, вот как сейчас. С самого начала ведь все было понятно. Хорошо, что он не узнал... ага, прошло, ты прав, все это очень даже смешно. Как, говоришь, звали? Хелен? Элен? А-а-а… ого. Да уж, ого. Я и сам все это знаю.       Подоткнув рубашку, Тео завозился с ремнем. Язычок все звенел, звенел, звенел. Замолк.       – А если умру, то призраки ему нравятся.       А это откуда взялось?!       Когда он спускался по лестнице, ступени норовили тотчас подпрыгнуть или, наоборот, прогнуться, но Тео как-то умудрялся застать их врасплох и удачно шагнуть. Я смог спуститься только хватаясь за перила, хотя они больше походили на туго натянутые тросы. В пабе прибавилось посетителей, все разные Нехольмы.       – Он умывается, – сказал или громко подумал Тео. Пристальным и протяжным взглядом он будто компенсировал неспособность видеть сквозь стены. – Его ведь не смогут похитить оттуда… или отсюда. Мне совершенно не о чем волноваться. Ум за разум. Я же не говорю вслух?       – Теодор?       Тео уставился на Розмерту, но та вместе с ведьмой-номер-три смотрели на человека, за которым только что закрылась входная дверь. Я на всякий случай сел на ступеньку – лестницу вот-вот бы из-под меня унесло. Мужчина стряхнул с плеч снег и расстегнул дорожную мантию. Во всю загорелись глянцевые ромбы на погонах и серебристый аксельбант. От военных я всегда отводил глаза, и потому всякий оказывался приблизительным клоном другого в новых декорациях. И сейчас я только мельком отметил его светлые волосы и фигуру, подогнанную под эталоны калокагатии. Навскидку, немногим старше моего папы. Сглотнув, Тео запоздало опустил голову в почтительном поклоне. Ну почему из газового тумана появляются такие реальные люди?       – Какая удача. Не придется вызывать тебя из школы или морочиться с разрешением на ее посещение.       – Вы искали… меня?       – Собирался с тобой встретиться, но сперва решил пообедать. Ты уже заказывал себе еду?       – Нет…       – Ты бы предпочел полноценный обед или ограничился бы закусками?       – Достаточно, сэр. Закусок.       – Хорошо. Где ты расположился?       – Эм, я… сверху. Наверху, сэр.       Мужчина, кажется, скрыл скорее улыбку, чем упрек. Он направился к Розмерте, а Тео потоптался на месте, кинул беспокойный взгляд в сторону туалета, и медленно пошел наверх. Я сделал лишний шаг и испугался внезапной глубине этажа-палубы. Тео закрутился на месте (вышла спираль, а не круг), а потом замер, уставившись на рассыпанные по столу монеты, чешую, пинты, мантии… открывай окно и выбрасывай все за борт!       – Cauchemar, cauchemar, cauchemar… – прошептал он, схватился за галстук и обнаружил, что того нет и в помине. – Еще и без галстука!       Тео сдвинул ширму, поднял ее и тотчас снова опустил, чуть не уронил и, обхватив левой рукой, кое-как доволок до заколоченного окна. Пробежавшись до стола едва не на цыпочках, он схватил палочку и попытался сдвинуть заклинанием ну-хотя-бы-стул. Противясь, она заискрила, и Тео обхватил кончик и запихнул ее в чехол. Это у него-то проблемы с контролем палочки? Ну да, сколько вообще времени прошло с драки? Полчаса? Час? Полтора года? Тео вздрогнул, как от петарды, когда уютно заскрипели деревянные ступени.       – Не болтать, не тормозить, – одними губами сказал он и завел крутой локон за ухо. – Не быть пьяным. Вот моя мантия, да, а все остальное кто-то бросил, может, еще заберет. Да, я один, еще никто не вернулся с каникул, иначе бы, конечно, я не был бы один… меня же не били по лицу? – он резко крутанул головой в поисках зеркала, не нашел, потер щеки и лоб.       Он даже успел отрепетировать улыбки. Три вышли совсем дергаными (“да, да, все хорошо, просто моя библиотека сгорела дотла”), четвертая – еще куда ни шло (“но какое счастье – уцелел корешок моей любимой книжки”). К счастью, от этой последней тоже ничего не осталось (не удержал или забыл удержать), когда военный пригласил жестом присесть за свободный столик у балюстрады, лишь мельком глянув на заваленный, у окна. Куда более его заинтересовала старая темная картина “Три метлы, 1836”. У Тео было шесть шансов споткнуться (шаг – шанс). Он успешно прошаркал и сел за стол. Я бы точно поверил, что он не пьян, а скорее чуть взволнован или сбит с толку неожиданной встречей. Военный сел напротив и одернул ку́бовый, почти черный, мундир. Я все пытался выхватить из памяти имя военного и промахивался, как когда пытаешься взять что-то из речки и не можешь рассчитать глубину. Вот Тео точно знал, подсказал бы хоть… Пускай будет “Y”, коль “Х” уже занят.       – Еду скоро принесут, – сказал Y. – Признаться, я тебя не сразу узнал.       – Прошу прощения, я просто… просто…       – Вырос. Напомни, когда я видел тебя в последний раз? Три года назад, когда Давид вернулся из Алжира, верно?       – Предполагаю, что так, сэр, – сказал Тео и сел ровнее (правое плечо лишь слегка выдавалось вперед, но вряд ли это могло быть заметно не посвященному). – С ним же ничего не случилось? Он здоров? То есть… я знаю, что…       – По крайней мере, сегодня утром он был в полном порядке. Разве что расстроен.       – Расстроен? Из-за меня?       – Скорее из-за поручения, исполнение которого может сильно растянуться. К тому же, связаться с ним будет крайне затруднительно.       – Но ведь он только вернулся! И, – но Тео осекся и стыдливо вжал голову в плечи. – Нет, ничего. Простите.       – Я понимаю, – со сдержанным сочувствием сказал Y.       В небольшой паузе уместился блиц-диалог, разыгранный в совершенном безмолвии.       Что-то вроде…       – Простите, я все понимаю – это его работа и прочее, прочее, что я сам постоянно объясняю Питеру – и я уже давно привык, все хорошо, вырвалось, и вы вообще не тот, к кому я мог бы предъявить претензии, если бы мог и если бы они у меня были.       – Не сомневаюсь, что ты понимаешь. Не зазорно скучать по любимым людям. Потому меня нисколько не задело, что я стал случайным адресатом жалобы сына на постоянное отсутствие единственного родителя. При всем, сожалею.       Я сильно округлил, сохраняя общий посыл. Подобное вслух и не говорят. Тео кивнул и с усилием опустил плечи, оправившись и от гнева, и от стыда за гнев, и от стыда за стыд.       – В связи с этим он попросил кое-что тебе передать.       Мужчина положил на стол тканый сверток. Толстой, очень кривой иглой к нему был приколот обмотанный грязно-зеленой нитью свиток, какой обычно отправляют с совами. Тео неверными руками вытащил иглу (на грубой ткани от нее остались дырочки) и принялся колупаться с перевязью. О нет, все-таки безнадежно пьян. Кончик нити, как живой, прыгнул ему в пальцы, и Тео сконфуженно прошептал “спасибо” так тихо, что заглушенное чарами перешептывание Розмерты с волшебницей и того оказалось громче (“сразу видно… назревает… скоро лопнет”). Впрочем, напрасно ему было неловко за свое колупание – подперев щеку расслабленным кулаком, мужчина осматривал нулевой этаж с ленцой сытого дракона, под скалой которого выгуливают стадо тощих овечек. Тео старался как можно тише развернуть записку, и я, заглянув ему через плечо, успел раз десять прочитать первую строчку, девять вторую, семь третью… печатка, документы, Ролло посвятит в детали и береги себя. С туго перевязанным кулем он справился удивительно ловко. На стол выкатился серебряный перстень с отпечатанным фамильным гербом – единорогом accule. Мужчина протянул Тео переливчатое синее перышко.       – Оставь подпись на обратной стороне письма. Успокоительная условность.       – Конечно, сэр, – куда увереннее сказал Тео.       Вряд ли пергамент был пропитан эфиром отрезвления. Как Хольма нет, так с ним все хорошо… со стороны лестницы послышался тихий скрип. Тео так сильно упер металлический наконечник в пергамент, что тот стал похож на копытце косули. Если у военного были не озвученные вопросы, ответ на многие из них теперь беспардонно уставился на него, одной ногой заступив на площадку. Топорщились, завиваясь неуклюжими полукольцами, влажные волосы, на рубашке темнела гроздь мокрых пятен. Он сейчас своим засосом не точки расставит, а умлауты!.. а синяка не было. Что за фокусы? Нарисовал, чтобы Тео его приревновал к зеленому карандашу? Ну каков придурок!       А мужчина в нем и того не разглядел: окинув его не взглядом, а полувзглядом, он снова повернулся к Тео, который успел всего пару раз мотнуть головой. Что бы он ни имел в виду, Хольм истолковал это как “сваливай”, отшагнул и подпрыгнул на месте – за ним что-то предупредительно, едва не возмущенно, забренчало. Три вилки и три ножа на зачарованном подносе. Три порции овощей с мясом, окутанные белым паром.       – Прошу, молодец человек, присаживайтесь, – сказал Y. – Это ведь твой друг, Теодор, я правильно понял?       – Скорее знакомый. – Тео стал похож на жертву вампира, жадного до последней капли крови. – Со школы, разумеется.       – Разумеется. Мадам сообщила, что твой друг не ел. Посмел предположить, что он тоже голоден.       Тео рассеянно кивнул. Я нутром почувствовал, как все вокруг набухает уже знакомым мраком. Неаккуратно на что-нибудь нажмешь – брызнет. Пусть Хольм догадается удрать – да, будут вопросы, да, да, да, но если останется, то будут ответы.       А Хольм подсунул руку под блюдо – левитирующие чары развелись, – и оно с заметной тяжестью осело на его ладонь. Только он развернулся, как мужчина встал и направился к нему, на ходу стягивая черные перчатки. Тео схватился за край стола лишь бы за что-то схватиться. Хольм остановился и упер бортик подноса под грудью, но это совсем не помогло скрыть ужасной тряски рук. Успел что-то сожрать. Пол шляпки какого-нибудь ядовитого гриба или крылышко феи во фритюре. Подступив к Х, Y взял поднос за витые ручки.       – Мне несложно, – пролепетал Хольм, – я лишь хотел…       – Не стоит. Ваше дело – поесть и отдохнуть. Присаживайтесь.       Хольм перекинул взгляд на Тео, и тот кивнул – делай, мол, что велено, и поджал губы, мол, делай это молча. Склонив голову, Хольм поплелся за офицером, сел и, вцепившись в стул, вместе с ним подпрыгнул к столу. Раз, два, три… все хорошо. Он нашел крайне интересными полоски на своем галстуке, изображая скучающего, угрюмого, не очень вежливого и воспитанного, но зато безмолвного подростка. Тео с заметным облегчением выдохнул и, накрыв ладонью печатку, подвинул ее к себе и склонился над письмом. Мужчина выставил тарелки на стол. Приборы улеглись самостоятельно. Поправив нож, лежавший справа от тарелки Хольма, он сел за стол и отослал поднос легким взмахом кисти.       – Не забудь заверить, – добавил он, когда Тео начал выводить подпись. – Ты наверняка умеешь.       – Да, – с готовностью ответил Тео, но пера от бумаги так и не отнял. На месте взлетающего парафа натекла глянцевая капелька чернил. – То есть… нет. Я раньше… не заверял.       – Проведи палочкой над подписью и подумай любое заклинание.       – Палочкой?       С тем же успехом можно заверить подпись, помахав над ней букетом из бенгальских огней.       – Не беспокойся, оно не исполнится без вербальной формулы.       – Да, хорошо, я понял…       – Даже если волшебник владеет невербальной магией?       Тео бы меньше удивился, заговори вдруг табуретка. Хольм перестал играться с галстуком, и самый кончик остался скругленным после монотонного и упрямого накручивания на указательный палец.       – Думаю, что есть разница и, – заговорил Тео и забегал глазами по Хольму, будто хотел обнаружить какой-то рычажок или краник, поворот которого вынудит его молчать, – если владеешь невербальной, то наверняка умеешь, – перевёл дух, собрался, – контролировать не сказанные вслух заклинания так, чтобы не допустить их реализации.       – То есть нужен какой-то очень слабый эффект, да?       – Да-да, именно. – Тео раздраженно крутанул перо. – Оставить ауру, магический след, в общем…       – Нельзя ли этого добиться проведя рукой над подписью, например? А-ля беспалочковая магия, все дела, – с новой силой затараторил Хольм и, разведя локти, налег на стол, напрочь проигнорировав, что Тео пихнул его под столом ногой. – Или это сработает только у самых сильных волшебников? – повернулся к военному. – Извините, пожалуйста, я просто не очень хорошо понимаю в Заклинаниях, потому Тео учит меня самым основам. Мне кажется, что сложно предугадать, да? Сработает ли. Сугубо индивидуально, – и снова к Тео. – Может, попробуешь? Прошу прощения, если сейчас совсем не время… – к военному. – …для таких экспериментов, просто он даже Патронус вызывать умеет! Я никого сильнее не знаю, поэтому у него должно и так… – отклонился и положил руки на колени. – Извините, увлекся.       Было бы куда лучше, если бы Y пропустил трёп X мимо ушей, но он, наоборот, с вниманием прислушался. Тео притих, совсем не шевелясь. Будет сидеть “смирно” вечно, если не услышит надлежащего распоряжения, например, “вольно”.       – Действительно, почему бы и не попробовать, – сказал Y и перекрестил руки на груди. – Ты ведь и с мистером Бэконом занимался?       – Летом. Полдень вторника, четверга и субботы.       – Это он научил тебя Патронусу?       – Нет. Я… сам. Он порекомендовал мне учебник, и в нем, в пятнадцатой главе, третий параграф, но я не уверен, может, путаю, я прочитал про это заклинание…       Словно отравленный сывороткой правды, Тео собрался, наверное, изложить вообще все, коль не получается скрыть “хотя бы что-то”. Хольм обеспокоенно заерзал на стуле и, кажется, хотел снова что-то сказать, но Тео не позволил ему вставить и слова.       – …и меня заинтересовало, что le sort appartient à la catégorie des magies quasi interdites malgré son origine légère... “Заклинание относится к разряду почти запрещенной магии несмотря на свое светлое происхождение”, – услышал я вторым слухом.       – Tu as une mémoire incroyable. Je soupçonne que grâce à elle, les cours avec toi sont extrêmement bénéfiques. – “Какая у тебя потрясающая память. Подозреваю, что благодаря ей занятия с тобой крайне полезны.” Y без труда перешел на французский. Глаза Тео триумфально загорелись.       – Je ne peux pas en juger, – горячно ответил он. “Я не могу об этом судить.”       – Cependant, il n'est pas poli de continuer dans une langue que tout le monde ne comprend pas. – “Однако невежливо продолжать на языке, который знают не все присутствующие.”       – Oui, tu as raison… – расстроенное “да, вы правы”.       – Наверняка тебе самому интересно испытать свои силы, – продолжил Y на английском. – Если не получится, воспользуешься палочкой.       И он достал из нагрудного кармана небольшой блокнот, вырвал почти прозрачную страницу, призвал перо, и, в общем-то, занялся совсем посторонним делом, как учитель, который с небывалым увлечением разглядывает книги на полках в аудитории (словно не преподает по ним уже полвека) и вовсе не подозревает, что кто-то скатывает в этот момент за его спиной. Хольм толкнул Тео коленкой и кивнул – давай, действуй! Он ответил красноречивым взглядом под названием “потом поговорим” и, убедившись, что военный продолжает что-то тихо диктовать перу, провел ладонью над подписью. Ничего не вышло. Он глянул на Хольма взглядом “я так и знал”, а тот ответил ему безапелляционным “пробуй еще”. Тео: “не стану, бесполезно, и он сейчас нас спалит”. Хольм, изменив тактику: “ну пожалуйста, попробуй, иначе он (кивнул на Y) выяснит у тебя (на Тео), что это (перевел взгляд на зависшую над столом ладонь) из-за меня (легонько дернул себя за галстук)”. Поджав пальцы и беспокойно чиркнув ими по ладони, Тео отвел взгляд “я дурак” и, разозлившись, снова махнул над письмом. Чернила слабо вспыхнули голубым.       – Так и должно быть? – спросил Хольм, обратившись к мужчине. – Буквы загорелись.       – Правда? Жаль, что я пропустил.       Записка сложилась бабочкой и, пролетев между балясинами, скрылась, а письмо Нотта-старшего тотчас скрутилось и шмыгнуло в кулак военного. Заметив, что Тео комкает в руке тканевую салфетку, которую умудрился стащить со стола, Хольм ободрительно провел костяшками по его бедру. Тео сдвинул ногу, исключая новые прикосновения.       – Можно было ожидать, что ты справишься, – сказал Y и взял вилку.       Это послужило сигналом для начала трапезы, и Тео, повторив за ним, а Хольм – за ним. Х начал мять вареную морковь, смиренно склонив голову, либо обидевшись на неблагодарность за поддержку, либо обещая, что он отныне будет тише воды. Как бы там ни было, Тео это устроило.       – В конце концов, Давид только и говорил, что про твои учебные успехи, – продолжил мужчина. – Три раза подряд первая строчка в межфакультетском рейтинге, если я правильно помню. Все, наверное, ожидают четвертого?       – Кроме Дафны Гринграсс. – Ободрившись, Тео расчесал вилкой волокна вареного мяса, придерживая его ножом. Пьяная вялость голоса улетучилась. Он даже совсем искренне усмехнулся, когда назвал имя соперницы. – Она три раза подряд на втором месте.       – Нелегко постоянно выдерживать такую конкуренцию. Я сказал это твоему отцу, но он, сказал “это другим нелегко с ним соревноваться” и продолжил цитировать отчет… профессора Слизнорта, кажется?       – Декана моего факультета.       – Меня более всего тронуло, что Давид носил письмо с собой. Правда, он был удивлен тем, что табеля не оказалось. Он не стал спрашивать об этом дома, потому что ты и без того выглядел уставшим. На мой взгляд, ты правда довольно бледноват. Кашель тебя не беспокоит?       Тео на мгновение перестал измываться над зелеными бобами, отныне представляющие собой единую неаппетитную кашицу, а потом раздавил последний.       – Нет, сэр, – ровно сказал он, отложив вилку.       – И не бывает головокружения, слабости или обмороков? – продолжил мужчина скорее повествовательным тоном, чем вопросительным. Я решился рассмотреть его пристальные: на воротнике над веточкой мною неопознанного растения был вышит кадуцей.       – Не замечал.       – И травм или ушибов не было?       – Н-нет.       – И голова тоже не болит? Может быть, какие-то посторонние шумы, аура или внезапные боли? Необычные запахи?       – Осенью было…как всегда.       – Призраки все ещё дурно пахнут?       – Да…       – Что еще за история с призраками?! – воскликнул я и опасливо глянул на Y, но тот проигнорировал меня за компанию с Тео. А вот Хольм, к моему удивлению, чуть развернул голову на восклик.       Но посмотрел он не на меня, а на новое блюдо с тремя тамблерами, бутылью из янтарного стекла и миской с обжаренным бататом (мадам Розмерта часто давала его в подарок), подплывшее к столу.       – А вот и огневиски, – сказал Y. – Уверяю, Теодор, пара глотков тебе не навредит. Даже наоборот. Все же аппетит у тебя, кажется, не очень. Вам с другом точно не помешает расслабиться. Лишь небольшая рекомендация – закусывайте.       Подхваченные левитационными чарами, стаканы и закуска опустились на стол. Мужчина налил аккурат треть в каждый. Магия бы не справилась точнее. Тео шумно вдохнул и кинул быстрый взгляд вниз. Забыв все обиды и обещания, Хольм упорно выводил пальцем что-то чуть выше его колена (знак вопроса! или восклицательный знак? может, вопроцательный). Положив нож, Тео опустил руку под стол и схватил его пальцы: “Перестань, что бы это ни было”. Хольм угомонился, отвернулся и придвинул предназначенный ему стакан. Чумной…       Мужчина выпил первым. Наученный плохому, Тео в пару глотков осушил тамблер и, хапнув воздуха, прижал ладонь к губам. Хольм же словно воды заглотил. Он подтолкнул Тео миску со сладким картофелем, и тот схватил обваленную в паприке и соли дольку, спешно откусил, спасаясь от пожара во рту.       – Это у профессора Слизнорта есть особый кружок, в который он собирает самых талантливых учеников со всей школы? – спросил Y.       Тео только кивнул, потому что все никак не мог прожевать горячую закуску.       – И вы, наверное, познакомились в этом кружке, – продолжил мужчина, подливая огневиски.       Молчание грозило стать неловким, а запрет Хольму разговаривать – неприлично очевидным, особенно после обнаружения его несдержанной многословности.       – Он называется “Клуб слизней”, – ответил Хольм. – И… нет, я в нем не состою.       – Очень зря, – сказал Тео, не дожевав как следует. – Ужас, какая соленая…       Он схватил стакан, в котором еще сохранилось колебание от последней упавшей капли золотого пойла, глянул на мужчину (“можно?”). Тот кивнул. Хольм выпил уже без дополнительных подсказок.       – Получается, ты отказался в него вступать? – уточнил Y, обращаясь к отражению Х в пухлых ромбах стакана. – Почему же?       Вот, началось. Все, что сказано о Хольме, будет использовано против Тео. А по тому, как Тео, забывшись, скомкал салфетку прямо на столе (от тайного волнения отвалилась тайность), уже можно составить неприличную аннотацию к многотомному собранию “О Хольме”. Ну же, давай, нагони всякой пурги, Хольм! Изобразив скуку (“ну вот опять”), он резко откинулся на спинку, и удивительно, что стул не развалился.       – Увы, ужасно занят по четвергам, – сказал он.       – Но мы теперь собираемся по пятницам, – ответил Тео. Я накрыл одно ухо ладонью, чтобы вполовину хуже слышать его несуразные возражения.       – По пятницам? Это, конечно, все меняет, – едва не фыркнув, сказал он. – Умоляю, давай больше не будем об этом. Профессор скорее прошение о моем отчислении подаст.       – Да с чего ты это взял? Он ведь сам тебе сказал, что следующий семестр будет более… удачный. Нет, конечно, ты бы и этот закончил хорошо. Даже отлично! Он ведь просто не поверил! Или даже испугался…       – Испугался? – переспросил Y.       – Идеи, – ответил Тео так, словно произнес самое приятное заклинание.       – Которая была так себе, – вставил Хольм.       – …была блестящая. Мне бы в голову никогда не пришло. Я привык, что все и так срабатывает, да, если строго следовать рецепту или заклинанию, но все же… я не думал о том, может ли маггл сварить зелье, если ему в руки попадут магические ингредиенты…       – Вправду есть, чего испугаться, – сказал Y и, подперев висок кулаком, обратился взглядом к первоисточнику кривых отражений. – Проверка этой идеи предполагает нарушение закона о неразглашении.       – Потому я от нее и отказался!       – И от первой, – пожаловался Тео. – А мне очень нравился антагонизм наших проектов! Я ещё тогда подумал… это ведь все неслучайно. Панацея! Это все проявления одной и той же склонности… ведь и сокровища не прыгают в руки сами. Нужно особое чутье… может, куда более тонкое…       – О каких сокровищах речь? – спросил Y.       – Это он про ингредиенты. Сущая ерунда, правда.       – Ерунда?! – воскликнул Тео.       – И все-таки, неужели не расскажешь? – спросил мужчина и снова довел огневиски до трети в каждом стакане. – В окрестностях школы, я знаю, можно найти много всего интересного.       – Да нечего рассказывать, ей богу, – сказал Хольм и дернул плечом. – Вот нужны были профессору заунывники, вот я их и пошел искать, уже несколько лет по округе шарахаюсь по поручениям, его и профессора Бири, потому точно знал, где их нет, и осталось проверить места, где они могли бы быть, ту поляну в Запретном лесу, ну и конечно я там их нашел, и за них мне профессор пол балла накинул, а то зелье на занятии у меня не получилось, мы ведь в парах работаем в течение семестра: я смешиваю, кто-то машет палочкой – и все ок’эй, но на зачете была работа индивидуальная, ну я и завалил, потому ингредиенты и всякие рефераты да эссе меня спасают от провала на аттестациях, но неужели вам интересно слушать про эту школьную мишуру?       Тележное колесо, утыканное свечами, покатилось по потолку плашмя, будто кто его легонько пнул. Я отшагнул, случайно уперся в столик и с удовольствием забрался на него. Теперь у меня был хотя бы плот. Головокружительная ахинея. Тео одними губами повторял отдельные слова: “шарахаюсь”, “запретном”, “в парах”. Теперь ему пришлось возиться с узлами в Хольмовом кружеве.       – Не столько про школу, сколько про вас, – ответил мужчина и отпил немного огневиски. – Про Теодора и про тебя. Уверен, есть причина, почему он рассказывает о тебе с таким, – он коротко глянул на Тео, – восхищением.       Хольм вскинул глаза на мужчину, однако “да где вы вообще это разглядели?”, высказанное одним лишь выражением лица, никак его не задело. Более того, оно переродилось в “вы это серьезно?”, “нет, не может быть”, “правда-правда серьезно?”. Тео отстраненно и беззвучно повторил “восхищением” и нахмурился. Наверное, наконец, распутался.       – Эм, ну, но… – замявшись, выдал Хольм три ноты смущения.       – Оценки не служат единственным показателем ума или таланта, – продолжил Y, отметив его замешательство снисходительной полуулыбкой. – Потому именно собеседование играет ключевую роль при приёме на стажировку или в Академию при Министерстве.       – Я это понимаю, но… – Хольм замолчал и повесил голову. – Нет, ничего.       – Но?.. – переспросил мужчина.       Было ощущение, что он вручил Хольму метафорическое перо и перелистнул исписанную страницу, предлагая продолжить на чистой, если на этой уже не достало места. Хольм уже приготовился вывести что-то после своего “но”, когда Тео резко поставил тамблер на стол. Немногое из того, что в нем осталось, подпрыгнуло и выплеснулось на пальцы.       – Вот опять! Я ему говорю то же самое, а мне он вообще не верит!       – Тео, я тебе верю… – если бы у Хольма на самом деле было перо, то он его одернул.       – Нет, ты постоянно со мной споришь! И это хорошо, но не когда… когда это касается способностей или того, чтобы ты перестал…       – Но ведь нельзя сказать, что заунывники – редкий вид. Разве для этого нужно какое-то особое “чутье”? Сильно сомневаюсь.       – Чего точно нельзя сказать про гласий. Или это тоже ерунда? Или, например, то, что ты смог меня…       – Ладно, Тео, гласии не ерунда.       – И не просто везение.       – Хорошо, и не просто везение.       – Они же вымерли, – с оттенком сомнения сказал Y. – Ты уверен, что не обознался?       – Морфология чешуи точно соответствует описанию.       – Это мог быть схожий вид, например, Amara glacia. Тоже, несомненно, крайне редкий, как раз благодаря фатальной схожести с драгоценным двойником.       – Тем не менее, ее легко отличить от Delectamenta, и прямое указание на отличие содержится в родовом имени. У чешуи нет даже намека на горечь.       – Не было бы справедливее судить по вкусу мяса?       – Нет, потому что именно чешую использовали в качестве специи…       Хотелось пристроить куда-нибудь висок и прикрыть глаза. Под такие занудные разговоры я привык только с особым удовольствием засыпать. Кажется, Розмерта, подкинула дров в камин. Приятное пекло – словно сидишь так близко к огню, что есть угроза остаться без ресниц и бровей. Как же хорошо было без Хольма той зимой! Вечерами Тео предсказуемо сидел над учебниками, и когда я возвращался от Банни за полночь, он еще занимался, и ложились мы одновременно, и я пошутил однажды, не меня ли он дожидается, а он пошутил, что да. А по утрам я иногда подглядывал, как он разминался, думая, что я сплю, и более всего мне нравилось, когда он, сцепив руки в замок, поднимал их и чуть прогибался, задерживался, и тогда просторные рукава спадали…       – …и я мог бы показать вам, – перебил меня Хольм. Он отодвинул тарелку, чтобы удобнее навалиться на стол. Вилка и нож свалились с бортиков. – Но они в замке. И если вам для работы понадобится, и если я не ошибся, и если, то я смогу... отправить, если это законно…       – А что профессор Слизнорт сказал об этой находке?       – Он еще не видел… и вряд ли…       Он говорил на выдохе, если не на придыхе, наверное, от того, с какой силой давил грудью на столешницу. Да что с ним? Тео, ты ведь тоже это видишь? У него губы светлее кожи, словно по ним влажным мелом усердно поводили. Конечно, видишь, ты на них только и смотришь битые минуты. Тогда я посмотрел на Y-мужчину, как если бы сверял свои часы с башенными, но и он выглядел спокойнее некуда. Точно, все самое страшное случилось, а сейчас можно падать, падать, падать, потому что поймают перины да подушки. Никаких троллей, вранья, ранений и исцелений, только пленительное изнеможение, утоление жажды жизни, жидкое золото под кожей. Светился и посверкивал виски, виски тянуло, нутро теплело, лилейно белая шея блестела, по ней стекало, он тоже, верно, плавился. И сердце стучало так правильно, так приятно полегчали руки, почти парадиз. Вот бы только Хольм снова все не испортил…       – Верно, у вас ведь каникулы, – ответил Y.       – Нет, он не уехал, – еле ворочая языком сказал Хольм и перевел осоловелый взгляд на свою мантию. – Он где-то здесь, или там. Кто-то из старших преподавателей всегда остается в школе, в замке, в книжном, когда мы заходили…       – То есть профессор Слизнорт здесь, в Хогсмиде?       – Да, или, нет, но я, наверное, прошу прощения, не знаю, мне лучше, в, туалет, на, воздух, все будет нормально…       Я, наверное, в какой-то момент все-таки уснул, и потому мне так нестрашно и лишь слегка интересно, чем же все закончится. Впрочем, это и решать мне, ведь это мой сон. Хольм уперся ладонями в стол, пятками в пол, устремился вправо и вверх, отталкиваясь от всего разом, но встать не смог. Предупреждая новую попытку бегства, мужчина удержал его за запястье, деликатно и деловито. В ответ Хольм удивительно резко схватился за обшлаг рукава. Короткий вдох обернулся жалким всхлипом, и пальцы разжались. Голова бы свалилась и покатилась, если бы не легла в подставленную руку. Сопротивляясь удобству, Хольм снова попытался вырваться, или, может, только вздрогнул, как если бы ему кинули снег за ворот. Да, ему очень холодно. Да, совершенно точно сон, потому что все просто происходит, а я мало понимаю, только знаю. Как жаль, что мой первый сон, про Тео в нашей спальне, прервался на эту белиберду, но, может быть, я еще вернусь к нему каким-нибудь потайным коридором. А пока я вынужден смотреть, как Хольму досталась таинственная конфета из загадочной шкатулки, которая появилась неясно откуда и исчезла непонятно куда – я не смог уследить за деталями, а разглядывать их сызнова мне стало неинтересно. Я и так знаю, что Хольм еще наследит в моих снах, а значит неизбежно останется в живых. И все-таки я прислушался, потому что некоторые сны имеют свойство происходить с щепетильной точностью наоборот. Да, дыши ртом, глубже, этого недостаточно. Да, низкий, тридцать, сейчас поднимется. Да, безоар мерзок на вкус. Да, теперь нечего бояться. Да, опасно смешивать маггловские препараты с магическим алкоголем. (Дверной колокольчик, от него рябь в желудке.) Держи, это перебьет вкус. Должно быть, это и есть профессор? Деканам и отцам необязательно знать обо всех шалостях. Дождись семидесяти, и возвращайтесь в школу. До свидания.       …и так томно было в утреннем опьянении смотреть за Тео поверх одеяла, а потом тащить в свой сон, и об этом похищении никто не знал и не мог узнать. Я же говорил, что найду дорогу к этому своему сну! Да только поверх него снова возник этот тупица-Хольм, который, наоборот, принялся Тео укутывать. Два свитера уже чересчур! Зачем вообще куда-то идти? Осторожно, ступени. Медленно, скользко. Сюда, садись. Сейчас, держу. Внимание, держись. Прямо, прямее. Наконец-то заткнулся. Я-то, в отличие от него, верну Тео, верну, одетым и невредимым…       Я с удовольствием слизнул с губ снежинку. Семейка прозрачных, тонких, недосягаемых и очень вкусных сосулек висела прямо надо мной. Снега – захлебнись, но его мне не хотелось. Сидя в сугробе, я поддерживал колонну плечом. В индиговом небе перемигивались голубые звезды, а по синему снегу тянулись сиреневые следы: опытная русалка-оборотень тащила вторую, совсем недавно обратившуюся человеком. Эта неумеха обронила мою перчатку, а к концу пути научилась обращаться с новыми конечностями, потопталась на месте, быстро устала и разделила пьедестал с гипсовым (совсем иссохшим) гиппокампусом, свесившего перепончатые лапы и спиральный хвост. Обрадовавшись встрече с родным существом в чужом мире, нереида повисла на его толстой шее. Мне легко было продолжить историю, и я уже почти видел, что будет дальше, но, моргнув, сбил наваждение с век и распознал в непутевой русалке Тео. Вот это мы дали, конечно, я даже не помню, с чего началось! Ты как вообще? Слышишь мой телепатический сигнал? Ладно, сейчас я встану, встану, встану… где мы? Я сильно запрокинул голову – зря я это сделал – но повернуть казалось и того сложнее. За мной в темноту убегала бесконечная анфилада. Хогвартс. Все хорошо.       Теперь уже я рассчитывал на поддержку колонны. Ещё так кошмарно далеко до спальни. Вместе мы дойдем, я вот даже вполне себе и стою, и иду, главное сильно не жмуриться, а то отовсюду золотые искры брызжут. Земля колыхалась. Я добрел до теряющейся перчатки и наклонился, промах, промах, промах. Это же из моей счастливой пары, её нельзя терять. Очень грустно, что я скоро из них вырасту… ай, ладно. Я бросил перчатку и из будущего взгрустнул о потере, пока шел к статуе, однако удобство длинной лошадиной морды, на которую я лег грудью, с лихвой возместило мне текущий моральный ущерб (тем более она не потеряется). Тео, явно страдающий от морской болезни, зацепился за лошадиное ухо и прижался щекой к волнистой гриве. Вот, наконец-то мы с тобой… блять. А вот и “подружка”. Разлеглась на крупе, подложив под голову ладони лодочкой.       – Ложись, – сказал Хольм.       Какое еще “ложись”? Ему бы до кровати добраться, а не стынуть здесь, на задах замка! Потянув за рукав, Хольм уложил его рядом. Хватая морозный воздух, Тео возвращал в мир кучевые клубы. Щеки были такие красные, словно ему надавали пощечин. Хольм, напротив, походил на иероглиф 女, “девочку”, из-за перекрещенных ног и распахнутой мантии. Длинная тень рыбьего хвоста на снегу рассекретила Хольмову сиренскую природу.       – Я сильно пьян, да? – пробормотал Тео. – Я даже не помню, как… а где мы?       – У школы.       – Мы же вроде в “Трех метлах” были, и там ещё… о нет, какой кошмар. Так… как мы добрались?       Действительно, как? В тени гиппокампуса я разглядел брошенную метлу. Все прутья забиты снегом, пара безнадёжно переломаны.       – На метле, – сказал Хольм и с вялым усилием перевернулся на спину.       – А кто рулил?       Тео повторил ещё раз, но Хольм больше не отвечал. Более того, каким-то образом он отворачивался все сильнее, никак особо не шевелясь.       – А куда он… мы с ним нормально попрощались? – не сдавался Тео и попытался приподняться на локтях, но то ли неудачно уперся в покатый гипсовый бок, то ли просто передумал, и улегся обратно. Я сцепил руки в замок на случай, если конь все-таки пустится галопом. – Мы первые ушли? Нет, кажется… – Тео сощурился, пытаясь разглядеть в пляске звезд разгадку прошлого. – Что он сказал?       – Ничего.       – А я… что я сказал? – сглотнув, Тео резко повернул голову, а я устоял на ногах только благодаря своей предусмотрительной страховке. Хольма он не разглядел. От него к этому моменту остался только кусочек белой щеки, ухо и шея. Крупно и очень медленно билось прямо на месте испарившегося синяка. – Я наговорил много всего ужасного. Прости, прости меня, Ален…       – Забей.       Тишина била по ушам. Я переступил с ноги на ногу. Даже снег не скрипел. Тео попытался прочитать что-то еще по темному затылку и даже осторожно придвинулся поближе. Затылок, конечно, был совершенно невыразительный, но чем-то Тео привлек. Он перевернулся на бок и потянулся к нему, но остановился и уставился на печатку. Сравнил правую руку с левой. Различались одной буквой.       – О нет, я потерял… – прошептал он.       Он кое-как сел, и Хольм бросил на него взгляд из-за плеча. Оттолкнувшись от собственных коленок, Тео встал. Ступени постамента угадывались по недавним следам, и куда проще было бы эту лестницу широко перешагнуть или перепрыгнуть, чем несколько раз надеяться, что вот сейчас не грохнешься. В первый раз Тео шагнул удачно, а во второй наступил на самый край ступени, поскользнулся, и я тотчас прыгнул его ловить, нет, уже поднимать, но чуть не столкнулся с Хольмом. Я переморгнул, чтобы все переиграть и успеть первым, но мой приём не сработал – я остался на месте, Тео как прежде свалился, а Хольм метнулся к нему, перевернул на спину и надавил на левое плечо, пресекая попытку куда-то дальше двинуться.       – Додумался на это плечо падать! Сядь. Давай.       Хольм смахнул с его щеки налипший снег и безуспешно попытался спасти волосы. Тео все сильнее отклонялся, скорее падая на руку, чем опираясь на нее.       – Не надо…       – Я снег убираю, – сказал Хольм и залез за ворот его мантии. – Ну хватит, я уже раз пять это делал за последний час. Я же тебя не насилую.       – Я потерял…       – Что? Печатку? Она здесь.       Он схватил его за запястье. Тео попытался вырваться, и у него не получилось.       – Перчатку.       – А она что, тоже серебряная?       – Хуже, – Тео зашарил по снегу, словно мог случайно поймать её, удирающую. – Она Питера.       – Переживёт. – Хольм, шатаясь, поднялся и потянул за собой Тео.       – Нет!       – Ему пять? Мы во все прибрежные сугробы нырнули. Пошли.       – Об них квоффл не скользит, а он в капитаны претендует, и он говорит, что это его счастливые, и я взял их сегодня тоже, и лучше я тоже не вернусь.       Мне, наверное, должно было стать лестно, но стало горько. Хольм, ну заметь уже, что далеко идти не придется! Или соври чего-нибудь, как умеешь, но только подними его и доведи до школы. А он стоял, как придурок, и гонял желваки. Отлично, это не поможет.       – То есть ты решил забить на Питера, – подытожил он. Это он про меня сказал? – Ты мне сам рассказывал, что ты ему в принципе жизнью обязан и учебой здесь тоже. Я же ничего не путаю? Может, ты имел в виду какого-то еще. У тебя же нет двух Питеров, например?       Я, наверное, сам придумал, что Хольм это говорит, но я еще никогда так внимательно не прислушивался. Тео, кажется, сомневался, что правильно разобрал все слова. Жизнью обязан? Учебой в Хогвартсе?       – Нет двух, – неуверенно сказал он. – Не понимаю…       – И я тоже.       – Я думаю, что… думаю… причем тут он?       – Как это – при чем? При всем. Или это он тебя не любит? Я всего лишь пытаюсь понять, почему ты ищешь поводы к нему не возвращаться. – Что за херню он несет?! – Или не к нему? Какие-то звания… что за звание, кстати?       – Офицерское.       – Да уж, я бы тоже не хотел себе такой участи. Сколько выслуги осталось?       – Осталось. Neuf. Девять… до дня рождения. Месяцев.       – Особо не надышишься. И что, твой отец думает, что ты справишься? Ты же вообще должен был остаться на домашнем обучении. Почему?       – Я… болел.       – Видимо, серьезно.       – Смертью. Белой смертью.       – Потому отец подсылает к тебе докторов?       – Он отправил доверенного лекаря… он точно что-то подозревает, – прошептал Тео и втянул голову в плечи. – Нет, он уже все знает. Ему донесли. Я сам все выдал.       – Выдал что?       – Выдал, что…       Хольм удобно сел в ту же яму, которую оставил от прежнего падения, и притянул Тео к себе. Я думал, что поцелует, и Тео даже зажмурился, но не отвернулся. Хольм стер с его щеки каплю талого снега, бегущую от виска.       – Нам стоило вместе сбежать.       Когда он отстранился и отпустил Тео, тот, словно привязанный паутинками, качнулся вслед за ним.       – Мы бы не смогли остановиться в служебной квартире отца, – прошептал Тео и приоткрыл глаза.       – Конечно, нет…       – У Питера тоже есть квартира… но там никто не живёт, потому там ужасно пыльно, я уверен.       – Тео, ты, кажется, не схватил суть моей “блестящей” идеи.       – Я соврал отцу, что Питер тоже вернется в замок раньше. Он сильно беспокоится, если я остаюсь без… присмотра. Дома ко мне по ночам всегда заглядывают в комнату. Я пытаюсь вычислить это расписание, но если оно есть, то Нона, видимо, не всегда заходит по часам… – Тео потер лоб, и от печатки осталась розовая полоса. Он вгляделся в громоздкое кольцо так, как обычно выискивают крохотную занозу. – Я теперь управляю домом. Он, наверное, уже планирует забрать меня. А я… не хочу… но если я не смогу учиться, если я не закрою долги… то нет и смысла здесь… находиться. Частные уроки будут даже полезнее…       – Wasfüreinidiotbinich, – прошептал Хольм, а Тео явно не понял, как разбить эту фразу на осмысленные слова, а меня не было рядом, чтобы ему помочь.       – Да, наверное…       Поднырнув, Хольм поцеловал его в щеку, а Тео его сильно оттолкнул, но только затем, чтобы схватить крепче – за ухо, за волосы, – притянуть обратно и прижаться к губам, промахнувшись и зацепив только нижнюю.       Помедлив, Хольм ему ответил. Я до последнего верил, что он больше человек, чем магическая тварь. Пьяный до бесенят, Тео пытался выцеловать его так, чтобы до гроба хватило, и вряд ли замечал, как его блуждающие руки путем тихих науськиваний оказались под слоями чужой одежды и как это вызвало едва заметное одергивание штанины. Не разрывая поцелуя, Хольм, положив руки на плечи Тео и запутавшись в мантии, неуклюже поднялся и потянул его за собой, поддерживая локти, подставляя колено, обнимая за шею, хватая за талию, подтягивая за ремень.       – Пошли, пошли… – я не сразу понял, что этот низкий, томный голос – Хольма. – Пошли.       – Что? Нет. Куда? Не хочу.       – Со мной не хочешь? Мне уйти? Куда?       – Я не знаю… в спальню?       – Отличная идея.       И Хольм повел его путаными, длинными, непонятными путями. В каждой арке, статуе и переходе я узнавал черты сразу нескольких, как бывает в кошмарах – словно кто пересобрал замок без схемы и второпях. Хольм же в нем перемещался как в родном – в страшном сне ему самое место. Он вдруг вывел Тео к конкретному придаточному коридору, а из него свернул в главный, откуда (должен быть) прямой путь в лабиринт подземелий. Запутавшись в малахитовых узорах под ногами, Тео застопорился, вскинул голову на окаменевшего василиска, сторожившего развилку между двумя подземными гостиными.       – В мою? – спросил Тео. – В мою спальню?       – Конечно, она ближе.       – Но если мы пойдем в мою спальню, то… то…       – То ты там окажешься.       – Да, но и ты…       – Если ты хочешь.       – Я… что? Нет, я не это…       – Значит, не хочешь?       – Я… я не знаю! Но если кто-то зайдет…       – Тогда он тоже там окажется.       – Именно!       – Значит, нас будет трое.       – Что? Нет! Не в этом дело!       – А в чем?       – О, лучше я буду молчать! Всю жизнь!       Тео уткнулся лбом в его плечо и еще круче отвернулся, когда впереди вспыхнул факел. Вслед за длиннющей тенью в коридор, сунув руки в карманы брюк, вперед жёлтой макушкой, свернул длинный Талли. На сросшуюся парочку он уставился во все глаза. Ага, я тоже поверить не могу, что именно они образовали эту сиамскую комбинацию.       Меня всегда удивляло, как легко мама узнает художника за двумя разными картинами, когда я вижу тыкву, похожую на дыню, на одной и мальчика, похожего на девочку, на другой. “Перед художником всегда примерно одна и та же палитра. Он рисует привычными кисточками. Одними и теми же руками. Одной головой.” “Или дело в том, что у него всегда одно похоже на другое”, – проворчал я. Уверен, мама изобрела объяснение, потому что я спросил, хотя меня вполне бы устроил вариант “мурашки подсказали”. Потом я научился – раз, и начал узнавать, тоже сначала кожей, а потом головой. Вот и сейчас меня осыпало мурашками. Почему? Один и тот же оттенок потусторонней усталости под глазами. Остаточная перекошенность плеч подобна кривизне ухмылки. Талли и Тео парадоксально похожи, потому что над ними поработал один и тот же мастер.       – Н-да, Хольм, ты сам себя превзошел. – Талли покачал головой. – Бедолага. Что ты с ним сделал? “Ничего”?       – Я сильно опоздал, знаю – –       – Да брось. Это называется “не пришёл”, но какое тебе, по-честному, дело? И теперь не торопись. Уже никто не ждет.       – Давай поговорим – –       – А зачем? Выдели побольше часов для нового пациента, он ведь реально ценный. Не проебись.       И он прошел мимо, довольный, даже радостный от того, что парой броских слов утвердил все мои домыслы. А ведь когда Талли играл в сборной, то у шатра его караулила какая-то девчонка, да, точно, очень низенькая, оттого я и запомнил, что вместе они выглядели смешно. Значит, он не всегда был таким, каким становится и Тео, и, следовательно, они оба ни при чем. Если я ни в чем не ошибся, то верно и следующее: Хольм их как-то очаровывает или заражает, проникает через мелкие ранки и прорастает насквозь, а, выев изнутри одного, переходит к другому. Я недоглядел за какими-то уязвимыми трещинками в жизни Тео, да и возможно ли обойтись без них? От того каждый в опасности. Хольм называл его “пациентом”, я точно помню! Там, у озера, и Тео – и кто угодно еще – попросту может не заметить этих обличающих мелочей. Это я могу наложить одну книгу на другую и построчно сравнить то, что отпечаталось. А сколько всего осталось незамеченным! Особенно сложно уследить, если, например, приходится рисковать жизнью или, скажем, сам орган наблюдения – сознание – помутился.       Едва Тео проводил сводного двойника в другой сон темным, зеленым взглядом, Хольм поволок его дальше.       Вот – арочный коридор и первая развилка, поворот налево и следующий фатально неправильный.       – Здесь совсем сыро. Факел редко горит? Надо было налево?       Тео отвернулся от огненной чаши и, жмурясь, уткнулся в Хольмову шею, отыскал темноту в складках капюшона.       – Ты целоваться перехотел? – сдвинув влажные кудри, Хольм клюнул его в висок. – Ну Тео, помоги мне, иначе я начну прямо здесь. Вдруг кто-то заблудится и увидит нас? Тот же Слизнорт. Или близняшки, которые завтракали с тобой за зеленым столом.       Тео что-то недовольно промычал и, положив руку на его грудь, слабо оттолкнулся, скользнул взглядом по череде полуколонн, буграм каменных стен, нишам, равнине серого гобелена, и, устав от путешествия по ландшафту коридора, снова попытался привалиться к Хольму, но тот, поднырнув, точно попал губами по губам и стал громко его целовать. Да прекрати же!       – “Отбрось робость”. Ключ к лабиринту! “О” – направо, согласная – налево. Первая развилка задает ключевое слово.       Мне пришлось почти кричать, чтобы перебить эти ужасные стоны, чмоканья и придыхания. Доведи до сухого, теплого, тихого места – и оставь, не трогай, он же почти спящий! Прекратилось. Хольм слегка развернул голову, подставив мне краешек уха или обратившись другим к смолкшему Тео.       – Повесть?       – Робость!       – Совесть? Как странно.       – Странно, что ты вообще знаешь это слово, придурок. Еще и анаграмму поломал.       Главное, что гласные и согласные остались на своих местах. Значит, доведет Тео до гостиной.       И точно, больше он в поворотах не ошибся. Я копил терпение, чтобы сообщить пароль. Не представляю, как Тео сносил его поцелуи, когда мне хочется вымыть рот с мылом от одного только обращения к нему. Ай! Я и не заметил, как вырвал заусенец – а ведь я отучился от этой привычки еще до школы! Да, было бы хуже, если бы Хольм заплутал в лабиринте и бросил Тео где-нибудь здесь, на холодных каменных плитах. Тут иногда даже своды леденеют. Если Тео оставить здесь, то он заболеет. А если его “белая смерть” вернётся? В спальне он хотя бы согреется.       – Пароль назначали до каникул, – сказал я, когда Хольм остановился около люка в нашу гостиную. Тео уже откровенно спал на нем.       – Плохо понимаю.       – Что тут понимать? Какая-то просроченная домашка. Параграф из “Руководства по стандартным зельям”.       – Параграф? Потому что значок – сдвоенная S?       – Потому что Слизнорт хочет получить Кубок школы в этом году. Мало, чтобы только Тео помнил задание. Ни у кого не должно быть и шанса сказать, что они “не записали”. У нас ведь куча времени, чтобы это обсудить, правда?       – Правда. Двадцать первый? Нет, мы за вами отстаем. Двадцать один-один? Двадцать один-два? Один-один-тире-один-два?       – Двадцать два!       – Двадцать два.       – Какая из кроватей твоя?       – Аккуратная.       Хольм уронил Тео на мою кровать, а я приземлился на краешек постели, заваленной книгами, пергаментами и одеждой. Все куда-то безнадежно уплывало влево. Этим же течением меня донесло от люка до спальни. Все до сих пор хуже некуда. Ворочая с одного бока на другой, Хольм освобождал его от промокшей мантии и пресекал все попытки притянуть руки к груди и даже наступил коленом на раскрытую ладонь. Мои веки безнадежно тяжелели, и я придержал бы их пальцами, да только руки были далекими, отделенными от меня самого, может, даже и не были моими. Сидеть я тоже больше не мог – и рухнул, постарался немного вбок, чтобы упасть на край книжки. Боль поможет очнуться. Промахнулся или не почувствовал. Шевелись, воюй за любые свои дюймы! – но терял я безнадежно быстрее, чем успевал подумать, за что хвататься. Шорох одежды, шуршание покрывала, позвякивание ремня, повелительный шепот. Тихий треск перекладины – мне было лень ее отремонтировать, и я избегал давить коленом в то место, где, я знал, была трещина. Я попытался разглядеть происходящее в складках темного холодного балдахина, распахнув глаза как только мог, и не был уверен, что не придумал его, иначе как объяснить, что переплетения его волокон мог разглядеть так хорошо, как если бы смотрел на него через лупу, а в тысячах оконцев между нитями я все-таки видел, что-то видел. Из этих фрагментиков можно было собрать что угодно, как из букв – любое слово, но все они, притягиваясь друг к другу, слипались в единую неперевариваемую фантасмагорию и тут же снова разбивались вдрызг, всякий раз не доходя до той заключительной стадии, которая наделила бы ее однозначным смыслом. Хольм превосходно дирижировал этим ужасом. Тот вопль, в который обратилась моя душа, воплотился в глухой, жалкий звук легкого неудовольствия, и продолжал расти во мне, пухнуть, зреть, подворачиваться под себя, потому что ему не хватало места.