han jisung language of flowers

Все начинается с любви,

И все кончается любовью.

Ты повторишь слова свои,

Прильнув к немому изголовью.

Василек. Морозно. Ветер треплет волосы на макушке, посылая мурашки по всему телу. Хан Джисон захлопывает книгу, в последний раз скользя взглядом по пожелтевшим от времени страницам, цепляется за слегка потертую соседним листом строчку текста. «…и все кончается любовью.» И страницы шумят под холодными подушечками пальцев. На дворе февраль: снег уже не лежит, но зимней прохладой веет отовсюду, заставляя музыканта шмыгнуть носом и поторопиться убрать книгу в портфель. Внутри пылает желание прижаться к чему-нибудь горячему, даже если это будет кружка любимого заварного горячего шоколада, только-только сваренного на плите. Любовь для Джисона началась с музыки. Сначала это были неумелые пальцы, перебирающие струны гитары, нескладные строчки в тетради по математическим наукам, и много-много всего что начинается на «не»: неудачи в музыкальном конкурсе, нетерпимость к малейшим провалам, небрежность в исполнении собственных текстов. Это раздражало, злило, но в то же время заставляло двигаться вперед, толкало к неудачам, которые так хотелось превратить в успехи. В один момент Джисону начинает казаться, что баланс звука и текста — что то за гранью его возможностей. Он даже пробует бросить это занятие честно и не до конца серьезно, но каждая новая улица жизни как назло подводит его к музыке, пока игнорировать это становится невозможно. Хану двадцать, и он решает сдаться. Сдаться, чтобы попробовать сначала. В этот раз первые шаги скорее неторопливые, аккуратные, не в стиле музыканта. Он любит, чтобы сразу и наповал: сразить всех и вся, доказать всему миру, что, смотрите, я могу, и ничего меня не остановит и не позволит снова свалиться с ног. Хан Джисон спотыкается в этом самом холодном феврале. Где-то в середине пути, свернув не туда, потерявшись в закоулках. На носу выпуск альбома и курсовая работа, но строчки не идут. В голове полный штиль и даже ни намека на творческий шторм, будто за спиной не три вышедших сингла и какая никакая известность. Музыкант ищет искру везде, начиная от оживленных городских улиц, заканчивая городской библиотекой. Вдохновение — вещь неуловимая, но ему позарез нужно задержать ее хотя бы на время. Жизнь уносит его в дальний район города, где среди сотни сборников поэзии он выбирает книгу со стихами неизвестных авторов. Взгляд цепляется за одно неприметное издание, оставленное юношей с волосами мягкого красного оттенка на самой окраине стола. Вместе с руководствами и книгами по композиции текста Джисон уносит и поэзию. Книга обычная. Самый простой сборник стихотворений — совокупность чувств разных поэтов. Наверное, глупо это все: искать что-то свое в индивидуальном творении других. И вот, он снова в самом начале. Хан Джисон вновь в морозном феврале, греет руки в серой уютной толстовке, перекручивает многочисленные строчки в голове. Небо на фоне сереет и приобретает все больше тучек. Джисон идет в ближайшее кафе, надеясь согреться и привести мысли в подобие порядка. На душе образуется беспокойное чувство — ощущение, будто он тратит время зря, а мог бы сесть и написать хотя бы пару строк в домашней тишине. В помещении пахнет букетом лаванды. Запах овевает музыканта всех сторон, создавая эфемерное ощущение тепла. Хан гуляет взглядом по меню, думая, что выбрать из красочного разнообразия, останавливаясь на нехарактерном для него лавандовом латте с корицей. В ушах льется собственная мелодия, которую он включил в долгом ожидании теплого напитка, с целью понять, какую ноту нужно подстроить под единственный написанный текст. Боковым зрением Джисон замечает уже знакомую красную прядь волос за прилавком соседнего с кофейней цветочного магазина. В руках у юноши букет свежих полевых васильков. Он бережно срезает стебель, приглаживает листья к цветку, подвязывает букет серой лентой. Цветы явно не из оранжереи: бутоны, не собранные в букет, выглядят неряшливо, словно их только только сорвали с поля и принесли сюда. Юноша прикасается к каждому лепестку как к близкому человеку, обходится с обычными полевыми цветами как с живыми людьми. И голове всплывают недавно прочитанные строки. «..все начинается с любви…» Джисон переводит взгляд с букета на флориста. У парня персиковый цвет волос с отливом в красный, челка, немного выцветшая, видимо, из-за частого контакта с водой. Глаза — темный шоколад, такой густой и насыщенный, что сладость чувствуется во взгляде. Бариста окликает Джисона по имени, но тот все также смотрит на юношу в окружении цветов, прежде чем официант дружелюбно толкнет Хана в плечо и вручит ему горячий стаканчик с кофе. Музыка в наушниках останавливается: провод выпал из разъема смартфона. — Привет, — он смущенно улыбается, взглядом накручивая круги от букета до лица юноши. — То есть, добрый день, — мыслей в голове великое множество, но все они — о чем-то теплом. — Вам подобрать букет? Композицию? — без промедления засыпает вопросами флорист, даже не посмотрев на потенциального покупателя. Он завязывает шикарный бант на цветах, увлеченный процессом. «Ли Минхо» — значится на бейджике. — Мне нужны…— Джисон мнется в сомнениях. Минхо, значит… — Васильки. — Васильки? — Минхо поднимает взгляд и сталкивается с откровенностью и лавандовым флером. По какой-то причине кофе совсем не чувствуется — только цветы и музыка из колонок. — Это… не оранжерейные цветы. Простите, я не могу их продать. Руки греет картонный стаканчик. Хан разглядывает Минхо вблизи. — …но я могу их подарить, — Минхо сияет нежной улыбкой, которую неожиданно хочется почувствовать на кончиках пальцев. — В обмен на кофе, — левый уголок рта слегка приподнимается. Джисон приходит в себя на пороге кофейни. В руках — букет из синего василька, визитка магазина с контактным номером владельца по имени «Ли Минхо» и лавандовый аромат, которым пропиталось все его нутро. Любовь на этом не заканчивается. Для Джисона любовь началась с Ли Минхо. *** Ромашка. Джисон опаздывает на первую довольно позднюю пару по весьма уважительной причине: торчал в студии звукозаписи до ночи. Попытки свести дорожку звука с голосом закончились потраченными нервами и не самым успешным результатом, что как-то ожидаемо и даже не расстраивает. У мечт нет срока годности. Нужно просто попробовать еще раз. Так… когда-то сказал Минхо. И Хан пробует — правда, прямо на паре по эстрадной и джазовой музыке. Он прячет наушник за кучерявую копну волос, редактирует текст будущей песни, изредка пьет холодный чай из стаканчика с улыбчивым смайликом от бариста. Преподаватель косится на него с лекционной стойки, на что Хан решает перенести текст с телефона в тетрадь и начать имитировать бурную деятельность уже там. Спустя полтора часа по аудитории разносится усталых вздох, потому что пара, судя по монотонной речи преподавателя, сегодня затянется еще на час, а то и больше. Джисон игнорирует экран телефона, загорающийся уведомлением из мессенджеров как минимум раз в минуту, но спустя пару минут все-таки сдается и читает только всплывшее сообщение от Минхо. «Зайдешь сегодня? В меню снова появился ванильный латте :)» Кофе — всего лишь предлог для встречи. Хан каждое утро забегает в ту самую кофейню, проводит свой ежедневный ритуал состоящий из посмотреть на Ли Минхо — изучить вывеску с меню в пятидесятый раз — посмотреть на Ли Минхо и, используя всю силу, выпитую из стаканчика по дороге, бежит на учебу. Сегодняшний день не исключение, а если быть точнее, послеобеденное опоздание. Утром заскочить в кофейню не получилось, значит, утреннюю дозу любования привлекательным флористом придется получать днем, кофе же — из автомата в консерватории. И кстати, о Ли Минхо… — Привет, — Джисон впопыхах здоровается, кинув свой портфель на стул напротив флориста. — Тебе как всегда? «Как всегда» — это горячий кипяток-чай с ягодами для Минхо, который слишком сильно мерзнет рядом с оранжереей и на дух не переносит кофе. Джисон знает, что у Минхо только два стабильных настроения: «мне срочно нужен чай с ягодами внутривенно» и «для счастливой жизни не хватает только чая с ягодами». Хан Джисон копается в сумке в поисках кошелька, переворачивает все верх дном, хмуря брови. Он вытряхивает все содержимое на мягкий пуфик рядом с цветочным закутком и победно вытаскивает кошелек из груды проводов, ручек и блокнотов, уже направляясь к кассе. — Джисон, эй, — Минхо мягко останавливает его под локоть. Он улыбается слегка игриво, даже немного насмехается. — Я уже заказал. И откуда ни возьмись (на самом деле — из-под стойки с атласными лентами) Ли Минхо показывает два стаканчика, один из которых очень сильно привлекает музыканта сладким ванильным ароматом. — О, я брал эту книгу как-то давно в библиотеке, когда искал пособие по флористике. Тебе нравится… — в сторону Джисона обращается недоверчивый быстрый взгляд, — Современная поэзия? — флорист поднимает книгу с пола, на который она упала, пока парень пытался найти кошелек в бездонных карманах портфеля. — Не совсем… — Хан чувствует, как щеки краснеют под прямым взглядом. — Это для учебы. Я ищу вдохновение для альбома. Только оно никак не находится. Джисон невольно снова начинает думать о альбоме. Прошло уже две недели с того случая с васильками, а он все еще понятия не имеет, о чем хочет написать. В интернете написано, что это называется райт-блок. Да, у него самый настоящий райт-блок. Флорист за стойкой сводит брови, листая книгу. Периодически он втягивает чай из стакана, хлюпая пузырьками, негодует, когда ягоды попадают в трубочку, потому что любит есть их в самом конце ложкой. А еще Ли Минхо любит мятный цвет, клубничное мороженое и животных. Хан Джисон узнает все это за редкие моменты переписок, утренний чай и кофе, когда они сидят вместе, обсуждая повседневные дела. Вот, Минхо возмущается, что красный цвет слишком быстро вымывается с волос, взъерошив их руками. Позже он выбегает из сплит-системы с криком «ну и холодрыга», греет руки в толстовке, с детской радостью хвастается новой поставкой роз или тюльпанов, словно эти цветы — его родные дети. Плюсом ко всему у Ли Минхо действительно самая необъятная любовь к цветам. — Когда я собираю композиции для продажи утром, больше всего в жизни мне хочется одного — лечь и уснуть на том стуле, где сидишь ты, — Джисон заливается смехом. Минхо тут же подхватывает и улыбается. — Эй, это правда. Я серьезно как-то раз чуть не уснул прямо здесь, — парень посмеивается, закрывая лицо рукой. — Когда нибудь я приду пораньше и обязательно застану тебя спящим на стуле, — отшучивается музыкант и делает глоток из стаканчика. — Можешь попробовать, но сейчас не об этом. У меня тоже нет вдохновения с утра. Я думаю, что это чувство сложно поймать и легко отпустить, поэтому просто начинаю создавать букет из того, что попадется под руку, — Минхо подхватывает коробку с лентами и вытаскивает оттуда первую наугад. — Вот… зеленая лента, пудровые розы. Каждый день обязательно приходит покупатель, который покупает подобный букет для первого свидания или романтической встречи. Дальше… это можно хорошо комбинировать с сиреневой упаковкой и получится классный букет. Понимаешь? — Кажется да, — Джисон хмурится, рассматривая ленту в руках Минхо. Ленты, упаковки… — Аппетит приходит, когда ешь, — Минхо съедает ягоды из стаканчика непонятно откуда появившейся ложкой. — Попробуешь? — он отдает ложку полную ягод Джисону. Тот сосредоточенно смотрит на ложку в руках Минхо. Он съедает ягоды, и, открыв блокнот, записывает туда пару строчек. Под шариковой ручкой буквы бегут быстрее мыслей. Хан спешит записывать все, что хоть немного идет в рифму, боясь упустить порыв. Он смотрит на Минхо. Тот в свою очередь, увидев, что музыкант увлечен творческим процессом, занялся своим делом: украшением букета ромашек. Джисон наблюдает, как неаккуратная стопка цветов руками флориста прекращается в пышный букет. Теперь ромашки украшают зеленые веточки, название которых Хан не знает, но очень хочет потрогать. Сверху — прозрачная бумага и точно такая же бесцветная лента, повязанная каким-то интересным узлом. В глазах у Минхо словно плещется шоколадное море. Он смотрит на цветы столь нежно, что кажется вся концентрированная нежность мира растворилась в молекулы в одном его взгляде. Хан перебирает каждую мелочь во внешнем виде флориста, записывает еще одну строчку, фотографирует парня взглядом, пока рука сама выводит текст на бумаге. И… так действительно бывает. Когда один случайный человек, прохожий в бесконечной толпе или флорист в своем собственном магазине будто бы знает тебя лучше себя самого. Хан Джисон пишет, смотря на Ли Минхо. Для музыканта любовь — отправная точка. — Получилось? — интересуется Минхо, наблюдая как парень выводит последнее слово в блокноте, заканчивая точкой. — Дашь посмотреть? — Нет, — Хан вовремя убирает блокнот в сумку, откидываясь на стуле. Улыбается хитро. — Творец не закончил работу. — Тц, творец. Ты должен мне еще один чай «ноль пять» — флорист встречает взгляд «за какие такие заслуги?» — За вдохновение. И за ромашки. *** Тюльпан. Атмосфера в оранжерее обволакивает Джисона ароматом эфирных масел и пыльцы. Говоря по правде, он думает, что вот-вот превратится в аллергика, не успев пробыть тут и пары минут. — Пойдем, — флорист мягко касается куртки. — Здесь немного тяжело находиться из-за высокой концентрации фитонцидов в воздухе. Тебе не плохо? Голова не кружится? Джисон рассматривает звезды энтузиазма в глазах Минхо. Парень сияет всем своим нутром — он точно ощущает себя как дома среди цветов. Музыканта тянут за руку, увлекая в самые глубины свежего воздуха и влажности, стремясь скорее начать обзорную экскурсию. День начался, в общем-то, как обычно: тяжелые веки после четырех часов сна (Хан правда старался спать дольше, но его сбитый режим явно был против этой затеи) капсульный кофе на завтрак, быстро пробежаться взглядом по нотам, на случай если импровизировать на экзамене по сольфеджио не получится. А потом случился Минхо. Сообщение от Минхо: В двух кварталах от цветочного есть оранжерея. Сходим? Посещение оранжереи явно не входило в планы Джисона, но кто он такой, чтобы отказывать ̶п̶р̶и̶в̶л̶е̶к̶а̶т̶е̶л̶ь̶н̶о̶м̶у̶ флористу? — Ты знал, что первые орхидеи видели живых динозавров? — Минхо указывает на табличку рядом с фиолетовыми орхидеями. Он внимательно изучает текст, тыча на латинское название. — Ну и старухи, — бурчит Хан. — А я думал, что самые старые цветы на земле — водоросли. — Джисон, водоросли не цветы, — Минхо фыркает, все еще держа того за край толстовки. От этого жеста горит в солнечном сплетении, растекаясь выше, до самых ключиц. Почему так комфортно? — Хотя, есть очень красивый сорт водорослей, которые часто используют как комнатные цветы. Вон в той комнатке цветы с преимущественно водной микрофлорой, — парень с интересом заглядывает за угол, а после переводит безмятежный взгляд на музыканта. — Пойдем? И Джисон идет. Под руку с Минхо. Его окутывает голубой полупрозрачный свет с потолка, стен и вообще отовсюду. Минхо отпускает руку и подбегает к аквариуму с какой-то не то травой, не то кораллами, воодушевленно рассматривая морское растение, подперев голову ладонями. — Это бурые водоросли. Им, кстати, тоже около миллиарда, — он складывает руки на друг друга и укладывает на них голову. — Классно, да? В то время как они медленно перемещаются по комнате, Ли Минхо читает ему целую лекцию о видах и типах водорослей, Время пролетает в звучании голоса флориста и Джисон не успевает заметить, как из-за долгого нахождения во влажности его опрятно уложенные на концах кудри превращаются в пушистое облако. Спустя час за ними начинают слоняться люди, зашедшие в комнату точно так же посмотреть на подводное многообразие. Минхо ведет рассказ столь медленно, чутко и увлекательно, что его хочется слушать без остановки, запоминая каждую деталь. — Кажется, они приняли тебя за экскурсовода, — шепчет Хан, подмигивая, когда люди немного отстают от них рядом с шаровыми водорослями. — О нет, твоя индивидуальная экскурсия под угрозой, — Минхо показательно закатывает глаза, прижав руку тыльной стороной ладони ко лбу. Актерствует. — Предлагаю сбежать. Джисон чувствует себя героем подросткового романа, смотря на хитрую улыбку Минхо. Когда жанр его жизни успел поменять серую повседневность на романтические приключения? — В другой отдел? — он поднимает бровь. — В другой конец оранжереи, — оглядываясь, бормочет Минхо в ответ. Где-то в углу все еще стоят люди, странно поглядывая на них, видимо, в ожидании продолжения «экскурсии». — Если ты, конечно, не против. Ли Минхо щелкает кнопкой фотоаппарата, делая снимок. На него непроизвольно попадает Джисон, его фигура, залитая аквамарином и блестящей влажностью со всех сторон — как с обложки лирического альбома. Минхо хватает Джисона за руку, большим пальцем на запястье, прямо на линию пульса. Бежит, вдыхая свежий воздух из кондиционеров со всех сторон. Этот жест — ощущение переплетенных ладоней и пальцев — за недолгую прогулку-экскурсию стал привычным и больше ни капли не смущающим. — У тебя волосы растрепались, — Минхо опускает руку на макушку Джисона, притягивая к себе по-родному. — Смешная квокка. И Джисона охватывает внезапная неловкость за свой внешний вид. Непослушные волосы и так теряют укладку спустя несколько часов, а сейчас он, должно быть, выглядит максимально нелепо…. Флорист отнимает руку, оставляя призрачное ощущение близости на затылке. В силу непонятного импульса хочется тянутся к этой доброте и теплу. Хан Джисон чувствует, как чувства складываются в строчки. Еще пару месяцев назад он и не мог подумать, что вдохновение искать не придется. Человек, который будет вдохновлять, найдется сам. — Смотри, тюльпаны, — Минхо будто сам расцветает рядом с пышной клумбой. Его волосы слегка персикового, вымытого временем оттенка, сливаются с цветками в букет. — Самые продаваемые цветы после роз. В книге цветов они означают признание в любви. Минхо заправляет левую прядку за ухо. У него два прокола: в первом — серебряная роза, выше — колосок в виде кольца. — У всех цветов есть какое-то значение? — Джисон подходит ближе, садится рядом с Минхо, разглядывая цветы. — Конечно, Джисони, — имя остается игривой искренностью на языке. — Например, розы чаще всего восхищение и уважение. Белые розы — чистота намерений, темно-красные — глубокие чувства. — А если тюльпаны? — Хан касается лепестков пальцами почти невесомо. Он думает, что эти цветы — полное олицетворение Минхо: прикоснешься неаккуратно и для тебя букет завянет навсегда. — Простота, эмпатия. Чувства, — в устах Минхо последнее слово проговаривается совсем неслышно. Он касается руки Джисона — сначала ладонью по костяшкам, убирает чужие пальцы от растений. Складывает их в своей ладошке. — Ты им нравишься. — Как ты определил? — сердце Джисона стучит в каждой клеточке тела. Он сжимает руку Минхо, ощущая мягкость шероховатой кожи. — Цветешь вместе с ними. Ты настоящий живой сад, ты знал? И, кстати… Может, купим пару тюльпанов на выходе? — флорист поднимается, заставляя Хана встать с ним. С того момента, как Минхо встретил Джисона, его собственный сад начал цвести. *** Лаванда. — Никогда не поступай на ландшафтный дизайн. С ужасом вспоминаю, как на первой практике убил целый куст, в попытках сделать из него что-то похожее на зайца, — Минхо закатывает глаза и отпивает из прозрачного стакана с молоком и тапиокой. — Я, кстати, поэтому и пошел во флористику. Кусты и деревья явно не мое. На улице тихий март: погода в самый раз для недолгих прогулок. Солнце греет обветренные ладони Джисона, когда он вытаскивает их из карманов и смотрит на самую большую звезду солнечной системы сквозь пальцы. На языке приятный вкус тапиочного чая, который они с Минхо взяли в привычку пить каждый раз, когда выбираются куда-то дальше кофейни. Минхо топчется где-то сзади, скорее всего, гладит очередного уличного кота. В этом районе куда не посмотришь, везде кошачьи мордочки — Джисон подозревает, что это основная причина расположения цветочного в таком непримечательном квартале у окраины города. — Надеюсь, с тех пор ни один куст не пострадал, — смело отшучивается Хан, рассматривая свое отражение в луже напротив. — Ну да, только моя зачетка и нервы преподавателя по ландшафтному проектированию, — вспоминает флорист, тихо посмеиваясь сам над собой. — Я все равно не собирался быть ландшафтным дизайнером, но узнать больше о работе с цветами и растениями хотелось. Мне, к слову, предлагали стажировку в компании по веб-разработке, — флорист поджимает губы, копаясь в совсем недавних воспоминаниях. — Я отказался. — он пожимает плечами, улыбнувшись. — Но почему? — Джисон действительно не понимает причин. Минхо замирает перед маленьким коричневым комочком напротив. Он берет его на руки, приглаживая вспушившуюся шерстку. Не все шансы возможно принять и использовать. Некоторые из них нужно с замирающей в груди грустью отпустить. — На тебя похож, — парень бросает на Хана свой привычный слегка лукавый взгляд. — А тот — на тебя, — музыкант указывает пальцем на точно такое же серое пятнышко недалеко от поворота. — Откуда их столько тут? — Сам не знаю, кошачий район наверное. Мне нравится тут жить, — Минхо отпускает кота на землю, не забыв почесать того за ухом на прощание. — У меня дома трое, но я бы этих тоже взял… Они и правда на нас похожи. Минхо поднимает уголки губ, и Хан не может сдержать ответной улыбки. Они разговаривают о разном, на половине пути вспомнив о цели прогулки — библиотека. Джисону нужны книги по музыкальной литературе, которые еще нужно успеть прочитать к экзамену, а Минхо, вроде как, идет за компанию, но судя по задумчивому взгляду, он явно хочет утянуть без отдачи еще пару новых журналов по флористике. Очереди в читальном зале нет, ровно как и людей во всей библиотеке. На входе их встречает характерный запах газет и туши, стук принтера и бабушка-библиотекарь за стойкой. Пока Джисон собирает корешки по ряду с музыкальной литературой, биографиями композиторов и средствами звука, Минхо успевает тихо поболтать с библиотекарем за стойкой и даже довольно быстро ее рассмешить. Возвратившись, музыкант обнаруживает в руках у Минхо несколько новых номеров по флористическому оформлению, огородному делу и дизайну. — «Сад и огород»… — Хан читает заглавие журнала сверху в стопке в руках у Минхо. — Та женщина за стойкой была очень убедительна и я даже на секунду поверил, что из меня получится неплохой садовник, — отвечает Минхо. — Кто знает, — соглашается музыкант, открывая первый учебник с биографией Шопена. Это не первый раз, когда они проводят время так: погрузившись каждый в свою книгу. Джисон временами характерно фыркает, когда теряет долгое повествование в научной литературе, не замечает, как очки съезжают с переносицы, пока Минхо аккуратно не возьмет их за дужки и не поправит, заправив кудри музыканта за уши. Сам же Минхо в основном делает пометки в записной книжке, а еще рисует котов на полях. Джисон делает вид, что не знает об этом, засматриваясь на полосатого вислоухого рядом с теоретическим составом пыльцы. — Ты слышал что-нибудь о языке цветов? — он хлюпает остатками чая на дне пластика. — Закончился, — расстроенно поникает парень. — Это… психология какая-то? — Хан неловко улыбается, отпивая остатки своего чая. Сегодня он медово-карамельный, прямо как улыбка напротив. — Можно и так сказать. — Язык? Ты с цветами разговариваешь? — парирует Хан, прекрасно понимая, о каком языке идет речь. После полутора часов молчания за изучением всей биографии Шопена, от личной жизни до состава пыли на рабочем столе, возникает желание размяться и поболтать. — Ага, развлекаюсь на досуге. Вот сейчас веду разговор с вон той сиренью на улице, — он кивает в сторону окна, где только начинает распускаться весенний цветок. — И что говорит? — нежно интересуется Джисон. — Говорит, что у меня скоро аллергия начнется, если местный садовый комплекс продолжит высаживать тут десять кустов каждый год. Много же других кустарников есть… — Ты бы намного лучше сделал, — как бы интуитивно соглашается Хан. Минхо расцветает на глазах. — Так что там про язык? — Вот… какой твой любимый цветок? — вопрошает Минхо и открывает книгу со слегка потертыми углами серых страниц, внезапно появившуюся в горе журналов. — Если честно, я не задумывался особо. Наверное, что нибудь простое. Роза или хризантема, возможно. Мне нравятся розовые цветы, но я очень мало знаю о сортах. Минхо листает книгу, изредка останавливаясь на страницах с фотографиями цветов преимущественно розовых оттенков. Он разворачивает учебник к музыканту, тыкая на несколько незнакомых Джисону названий. — Многие цветы имеют розовый оттеночный сорт, но не все означают одно и тоже. Смотри, — флорист невзначай касается пальцев Хана, водя по чернильным линиям. — Нравится что нибудь по внешнему виду? Хан недолго рассматривает картинки, чувствуя взгляд флориста в волосах. Минхо тянется к мелким кудрям, отодвигая прядки от оправы очков, чтобы Хану было легче рассматривать. Движения мимолетные, но не лишенные нежности: Минхо задерживается на висках, приглаживая волосы чуть дольше положенного. Минхо свойственна мягкость. Гармония его действий, плавные черты лица, обходительный взгляд, коим он смотрит на уличных котов и кошек — все это обладает невероятной эмпатией и скрытой сентиментальностью. Джисон обводит указательным пальцем цветок под сказочным названием «космея». У Минхо в глазах загорается новая пара звезд. — Космея — это спокойствие. Мир и баланс. Теплое сердце, — перечисляет Минхо, словно знает наизусть. Он наверняка зачитал эту книгу до дыр. — Космею обычно выбирают люди, обладающие иным видением мира, словно с другой планеты, в них сплетено все космическое и неземное. В то же время их внутренний мир можно сравнить со скоплением комет и астероидов: они зажигаются, когда приходит время. Очень похоже на тебя, Джисони. Хан отводит взгляд от книги, встречая смущенный смех и улыбку. Его посещает ощущение, что Минхо дарит такие улыбки, полные заботы и размеренности только ему, не скрывая ни одного чувства за вдумчивым взглядом. — Тогда мой любимый цветок — космея, — соглашается Джисон, пока в голове крутится мысль о том, что в этой книге содержится все, что он искал. — А твой… — Минхо не терпится ответить, но Хан «затыкает» его жестом. — Подожди, я попробую угадать, — и, высунув кончик языка, музыкант с энтузиазмом листает книгу. — Лилия? — Они красивые конечно, но нет. — Орхидея? — Не-а. Самые капризные цветы на моей памяти. — …Фиалка? — Хан мучается догадками. — Почти угадал, любимые цветы родителей. Но все еще мимо, — флорист пожимает плечами, игриво посмеиваясь. Следующий раздел — с кактусами. Джисон поднимает взгляд, по кошачьи щурясь — выбирает одну из сотни шуток, пришедших на ум. — Нет, Джисон, — флорист ответно щурится, но изображать кошку у него получается куда лучше. Ох уж эти привилегии от жизни с тремя котами. — Ты не посмеешь, — трагично-драматично запрещает Минхо. — Клейстокактус? — по слогам читает музыкант, фыркая от нелепости названия. — Кто придумал назвать палку с иголками так сложно? — Хорошо, что он этого не слышит, — он приближается, шепча Джисону почти на ухо. — А то за палку с иголками и отхватить можно. — Эй, — дуется парень. — Не фиалка, и не орхидея… — он хочет сказать «и даже не кактус», но мягкая улыбка Минхо убивает желание язвительно шутить. — Может, лаванда? — Угадал, — флорист одобрительно кивает. — Мне кажется, из лаванды и космеи получится неплохой букет. Спасибо за вдохновение, Джисони, — он «бупает» Хана в кончик носа и, стащив книгу со стола, убегает к книжным полкам. *** Белая роза. Хан Джисон считает огоньки, быстро летящие рождественским трепетом перед глазами в переполненном народом автобусе. Улица сверкает снегом, фонарями и десятками теплых рукавиц. Все отзывается прежде всего забытым восторгом от рождественских чисел: в последние годы праздничные дни протекали мимо, забывшись в музыке, как и любой другой праздник. Зима выдалась теплой. Не только потому, что снега навалило перед самым кануном, и как таковые холода не наступили и вряд ли наступят в вечно прохладном климате региона. В первую очередь — потому что его руки греют подаренные Минхо варежки, а сам парень, уютно облокотившись на плечо поодаль, сонно моргает, стараясь не уснуть до конца поездки. Автобус тормозит на конечной, изрядно тряхнув всех находящихся внутри салона. Минхо просыпается, словно кот, внушительно покрытый снегом, фыркает носом и плотнее кутается в шарф, втягивая запах кондиционера — его снова тянет в сон. — Эй, Минхо, — Хан аккуратно трясет флориста за плечо. Минхо в полудреме сильно дезориентирован и сначала не понимает, кто его зовет, стеклянным взглядом скользя по пассажирским местам. Осознание, что голос принадлежит кому-то знакомому приходит быстро, а мутный взгляд сменяется приветливостью. — Приехали. Они вместе выгружают сумки, переполненные теплой одеждой и подарками на снежную дорогу, а затем выносят две большие переноски с животными. Народ понемногу начинает расходиться, в отличии от Минхо: он осматривает каждый кусочек пространства, проникаясь атмосферой. В этом весь Ли Минхо — ему обязательно нужно прочувствовать происходящее вокруг, где бы он не находился. — Я не был здесь в последнее праздник. Предвыпускные экзамены в вузе продлились до февраля, а потом я занимался магазином до самого лета, — объясняет парень, прерывая сеанс ностальгии по дому. — Мама сначала очень расстраивалась, но, кажется, еженедельная доставка цветов из магазина ее немного задобрила. — шутит он. Минхо всегда отзывается о доме с тоской, которую невозможно понять посторонним: он самостоятельно уехал оттуда, но остался привязан всем сердцем. — Они точно не против того, что ты приедешь не один? — интересуется музыкант. — Не против. Они очень рады, — смиренно отвечает Минхо, находя для себя что-то правильное в этих словах. — Обычно я привожу только кошек. Да, Суни? — на кличку тут же отзывается рыжая мордочка сквозь решетки переноски. — Суни, — Хан поднимает уголки губ и чешет за ухом у кошки за ухом наблюдая, как та все больше льнет к его обветренной из-за мороза руке. — Иногда мне кажется, что она любит тебя больше чем меня. Я начинаю ревновать. — Меня или кошку? — спрашивает Джисон, притворяясь, что ответ ни капли не очевиден. — Раз уж на то пошло, вас обоих, — отвечает флорист. Они смеются в унисон. Путь до дома Минхо занимает не больше получаса. В меру холодный воздух обволакивает неприкрытые шарфом щеки. Хан «прячется» в шарф, стараясь урвать немного тепла. Минхо подхватывает его за руку, даже не спрашивая, холодно или нет. Он просто делает это, ведь в этом весь Минхо — в пошаговой искренности. Дом флориста чем-то похож на большое семейное поместье из какого-нибудь рождественского азиатского сериала. Бережно стриженные кусты расположились поодаль забора, превращая все пространство вокруг в полузеленый сад, покрытый легким слоем снега. Обветшалая крыша выкрашена в темно зеленый цвет, почти сливаясь с темнотой ночи. — Ну же, выходи, — заходя в дом Минхо сразу тянет руки к переноскам, чтобы выпустить наружу котов. Он открывает клетки и ласково улыбается животным, чтобы они почувствовали безопасность. — Они почувствуют дом и выйдут сами, — Хан касается запястья Минхо, которое находится напротив открытых переносок. Теперь они сидят на корточках напротив переносных домиков, почти соприкасаясь коленями. Джисон чувствует морозный флер на кончике носа. — Минхо, все в порядке. На улице холодно, им нужно время, чтобы приспособиться. Это кошки, — он успокаивает поглаживанием большого пальца по пульсу. — Они всегда сразу же выбегали, — беспокойный шепот. — Наверное, я зря переживаю. В доме пахнет лапшой и специями. В коридоре — повсюду свет, в то время как с кухни видится лишь сверкание настольной лампы и слышится звук электронной печи. Место, где мы выросли, всегда олицетворение нас самих. Джисон думает, что Минхо такой же, как и этот дом. Теплый, как тускло горящая декоративная свеча на подоконнике. Спокойный, в какой-то мере смиренный, он — кусты роз, покрытые инеевой пеленой, мирно ждущие новой весны, чтобы заново расцвести. Дуни выбегает первой, когда с кухни выходит та, кого Минхо часто вскользь упоминает в разговоре с душевной оттепелью: мама. Они обмениваются вежливыми приветствиями, и хотя Джисону все еще неловко стеснять чужих людей своим присутствием, на душе как будто оттаивает ледник, успевший замерзнуть по дороге сюда. «Праздничный» ужин походит больше на семейную посиделку, нежели на обычный новогодний стол. Они с Минхо наедаются до боли в животе и, схватив со стола тарелку с фруктами, поднимаются на второй этаж. — Мое жилище, — гордо заявляет Минхо, когда они заходят в первую комнату по коридору. На подоконниках самодельные горшки, расписанные незатейливым узором. С потолка зеленой лозой свисает шторка, за которой тянется гирлянда в виде звезд и созвездий. В углах кошачьи домики, покрытые тонким слоем пыли. По центру — букет белых роз на прикроватной тумбочке. — Теперь понятно, откуда у тебя любовь к цветам, — ласково замечает Джисон. Он «плюхается» на кровать, почти утонув в подушках. — По ощущениям, я наелся на сто лет вперед. — Мама бы не простила, если бы мы не попробовали каждое блюдо на столе, — подшучивает Минхо, садясь рядом, отчего кровать издает скрип. — Любовь к цветам у меня от мамы. — А отец? — интересуется музыкант, перевернувшись на бок и облокотившись головой на ладонь. — Хотел, чтобы я пошел на химика, но меня понесло немного в другое русло, — признается флорист с заметной толикой печали. — А ты? Почему именно музыка? Хан стопорится, спотыкается о вопрос. Никто никогда не спрашивал его об этом. Многие говорили о его таланте. Хвалили чувство ритма, ощущение такта, индивидуальную рифму и мелодию. Но никто никогда не спрашивал Джисона о чувствах. О чувствах, которые порождает в нем композиция. Для Джисона музыка это больше, чем сочетание организованных звуков. Это чувства, то, что сидит глубоко внутри, без надежды выбраться, материализоваться в настоящем. И чем глубже чувства, тем ярче тексты и гармония мелодии. Минхо никогда не ставит перед фактом — флорист интересуется без обязательств на ответ. Он уважает чужое личное пространство, понимает, как Джисону тяжело открывать все душевное и сердечное. По какой-то причине Хану хочется открыться. Хану впервые хочется кому-то по-настоящему доверять. — В какой-то момент я понял, что не могу совладать с теми чувствами, что находятся внутри. И нет, мне не разбивали сердце или типо того… Это… я даже не знаю как описать. Будто целый букет цветет внутри, но ты никак не можешь материализовать его в реальность. — Минхо улыбается, явно показывая, что ему нравится сравнение с цветочным букетом. — Мне просто хотелось поделиться с кем-то этим, но я не мог говорить словами. Поэтому я начал писать музыку. — И у тебя получилось? — флорист слушает на одном дыхании, не прерывая зрительного контакта. В его фразе больше утверждения, чем вопроса. — Писать музыку? — Чувствовать, — наконец уточняет Минхо. Его руки в волосах Джисона и это ощущается как самое волшебное явление на земле: чувствовать, как родные руки перебирают растрепавшиеся кудри. Хан никогда не думал, что едва ли найдется что-то интимнее крепких объятий и долгих поцелуев. Оказывается, что с Минхо каждый жест — самая высокая степень интимности. — Получилось, — смиренно соглашается Джисон. Минхо ложится ближе, чтобы быть на уровне глаз музыканта. Хан дышит ему в ключицу, почти в сердце. — Лучше, чем я думал. Джисон думает, что доверил бы Минхо музыку. А вместе с ней чувства. *** Букет. «Каникулы» затягиваются чуть больше, чем на неделю. В бесшумной обстановке загородного дома строчки сыпятся на бумагу легко и быстро. Конечные композиции получаются более лиричными и спокойными, нежели первые наброски — они насквозь просвеченные тем февралем, в котором еще не взошли цветы из-под снега, не случился баббл-чай в библиотеке и не встретился самый привлекательный флорист на планете. Хан много чего играет на гитаре. На удивление, Минхо редко слушает мелодии, занятый помощью матери с цветником, домашними растениями, кустами вдоль забора. Музыкант то и дело видит, как перед глазами суетится силуэт с секатором, подстригая листья, изредка ругаясь на запущенный сад. Они разбирают лирику вечерами. Минхо в шутку называет это «вечерами поэзии», пока один вечер плавно перетекает в ночи бесконечных разговоров. — Временами я думаю, что было бы, если бы я остался здесь и учился на химика, — однажды говорит Минхо совершенно невзначай. Джисон в это время сводит дорожку на ноутбуке. Его глаза блестят какой-то непонятной жалостью, словно ты принял правильное решение, а бывалая грусть никуда не делась. — Как бы все сложилась, знаешь, если бы я поступил иначе. Случайно выбрал другой путь. — Минхо, — музыкант отвлекается от экрана, взяв парня за руку. — Это правильно — следовать тому, чего когда-то хотел или хочет твое сердце. Представь, будь я, допустим, ученым, — он слышит смешок со стороны флориста. — В смешных круглых очках? — воодушевленно отзывается Минхо. — И в нелепом белом халате. И не говори, что мне все идет. Сидеть над микроскопом вместо нот, писать о страшных микробах вместо любви… — и тут флорист не удерживает себя и заливается смехом, все крепче сжимая руку в своей ладони. — Я представил, — смех сходит на нет. — Это был бы не ты, Джисони. — Именно. Как и химик — явно не твое. Это был бы другой Минхо. Не тот, который выучил всю книжку про язык цветов наизусть. И не тот, что держит на кухне живые водоросли в аквариуме без рыб, потому что тех стало жаль. И уж точно не тот Минхо, которого я знаю и держу за руку сейчас. Парень вспыхивает от замечания о близости. Их физический контакт всегда безусловный: каждый касается так, как хочет. Хан вспоминает, как неделю назад «в шутку» обнял флориста со спины, а тот посмотрел как-то странно и потерянно, позже признавшись, что ему хочется подобного чаще. — Мой Минхо любит цветы, — начинает музыкант. — Мой Минхо имеет свой небольшой цветочный, самое уютное место на всем белом свете. — Хан заглядывает в родные глаза. Там — чистый концентрат любви без всяких примесей. — Мой Минхо… — … любит тебя, — шепчет он, поднимая глаза на Джисона. В них коктейль из страха и любви, с каплей почти незаметного тепла. — А я его, — и уже не важно «что» его. Обожает, уважает, ценит — нет никакой разницы. Главное, что они делят этот глагол вместе. — Спасибо, Джисони, — это признание. — За то что доверил мне музыку, — Минхо оглядывает бесконечные проводки от электронной техники, финальную дорожку в проигрывателе, гитару, мирно покоящуюся рядом с кроватью. Хан играет ему каждую из поздних бессонных ночей. — И любовь. *** Ритм жизни Хан Джисона меняется на сто восемьдесят градусов с того момента, как Ли Минхо объявил себя его парнем. На самом деле, было тяжело не согласиться. Более того, было невозможно отказаться. Утро — как всегда торопливое, с привкусом молотого кофе — Хан начинает с уже готового стаканчика сладкого рафа на барной стойке в цветочном и не менее сладкого поцелуя от парня за стойкой. Они еще не съехались, хотя это было в планах, поэтому пожертвовав «без опозданий» в студенческом билете, Джисон первым делом мчится в кофейню, чтобы украсть у Минхо хотя бы минут пять. А может десять. Ну, или полчасика, если учитывать перерывы на любование флористом. А еще поцелуй, слаще всякого кофе в меню. Для альбома Джисон выбирает собственную фотографию. Ту самую, что сделал Ли Минхо в оранжерее год назад: его силуэт размыт, но видно мягкую улыбку сквозь кудри. Очертания музыканта слабо окрашены словно акварельными красками в полупрозрачный синий. Как итог — шесть песен. Хан тратит несколько дней, чтобы понять, в каком порядке их нужно расположить, как назвать и что доработать в финальных композициях. Минхо приходит всего-навсего несколько раз, в основном по вечерам. Они вместе слушают готовые мелодии: Минхо, как обычный слушатель, у которого, в отличии от Хана, песня не разложена на воображаемые ноты, обращает внимание скорее на мелодичность, чем на ритм. У Джисона на слуху все четко, баланс ритма и темпа, у Минхо же — чистый баланс всего, что есть в композиции. Хан сам не замечает того, как меняется его взгляд на собственное творчество. Он начинает сглаживать углы свое творческого мышления, не бросаться на себя с критикой при первой же оплошности. Минхо учит его главному даже без слов: быть мягче к себе. Ради Минхо хочется пытаться. *** В один день флорист пропадает. Ссылается на поездку к родителям, но как выяснилось из короткого телефонного разговора, Минхо в родительском доме и след простыл. Джисон вспоминает события утра. Он как обычно заехал в цветочный, выпил кофе с тремя ложками сахара, помог Минхо с букетами, поцеловал в лоб, обещая заехать после пар. Ничего странного или необычного в поведении флориста не было, по крайней мере, ему так показалось. *фото* те коты, которых ты назвал похожими на нас тебе купить что-то на ужин? нам*** на ужин минхо задержишься? Последнее сообщение остается гореть непрочитанным, как и все, написанные в течение дня. Минхо действительно будто испарился из реальности, но если какую-то часть странного поведения флориста Хан списывал на его интровертность (ведь экстравертом он был только в работе с покупателями или в болтовне с родителями, во всем остальном предпочитал чувствовать и наблюдать, иногда не проронив ни слова за вечер) и иных причин происходящего Джисон просто не находил. На последней паре по ненавистному всей группой сольфеджио парень считает минуты до конца занятия. Поехать и узнать, что происходит с его парнем — первостепенная задача сейчас. Запах осени. Полупустой автобус, идущий за город. Сумерки смешиваются на горизонте в сочетание лазури и оранжевого. Хан еще издалека замечает, что свет в кофейне горит, тем не менее, оживленной толпы у барной стойки нет. Подходя чуть ближе музыкант замечает, что свет приглушен. В помещении играет его собственная песня, одна из последних в альбоме — «Космея». Минхо мирно дремлет на барной стойке, зажав в руке кусок картонки, больше похожий на открытку, и две светлые ленты белого и фиолетового оттенков. На краю стойки — букет из космеи и декоративных веточек. Телефон загорается вызовом, почти беззвучно вибрирует на столе, но Минхо все также спит, подложив локоть под голову. «Космея»… эту песню он писал про Минхо. На самом деле, на многую музыку его вдохновил именно Минхо, поэтому можно сказать, что альбом не меньше чем сила чувств. Минхо просыпается от стука китайских оранжевых колокольчиков о только что закрывшуюся дверь. Парень сонно потягивается, пытается разлепить глаза, до тех пор пока не замечает «посетителя» в помещении. — Привет, — здоровается музыкант, неловко потирая заднюю часть шеи. Он вспыхивает, смотря на букет, предназначенный ему. — Я звонил, а ты… — Готовил сюрприз и проспал весь вечер, — соглашается Минхо, признавая оплошность. — Прости, Джисони. С выпуском альбома. И с днем рождения. Осознание приходит не сразу, точнее, сегодняшнюю дату Джисон вспоминает постепенно. Сначала типичное поздравление от телекоммуникаций, которое Хан, будучи в состоянии не то чтобы сонном, а совершенно невыспавшемся, кидает в спам. Дальше — однокурсница, вручившая ему праздничный пакет и конверт, на что он, занятый мыслями и о пропаже любимого парня, коротко кивнул и уставился в чат в телефоне, ожидая ответа. Непрочитанные сообщения от родителей. Букет остается нетронутым, хотя они оба знают, кому он предназначается. Минхо обнимает его просто так, без слов и громких поздравлений. — В это время тут столько людей… ты выкупил кофейню? — спрашивает Джисон утыкаясь в чужую ключицу. — Нет, но могу, если хочешь, — язвит Минхо. Он отстраняется и улыбается своей самой сладкой улыбкой — исключительно для Джисона. — Пообещал живые цветы на столах в течении недели. Они смотрятся лучше, чем сухоцветы или искусственные. Хан разглядывает букет: цветы уложены один за другим и обвязаны двумя лентами. — Я хотел сделать композицию, но не смог определиться с цветовой гаммой. А потом привезли эту поставку и… — Спасибо, — прерывает Хан. Космея — его любимый цветок. Минхо — любимый человек. Он нашел флориста, однажды споткнувшись о порог кофейни, тут же подумав, что стоит вернуться еще раз. Судьба сама столкнула его с любовью, ударила потдых, заставляя не задыхаться, а учиться заново дышать. — Не за что, Джисони. Жизнь для Джисона — бесконечный поиск. Хан не искал любовь — она нашла его. И вместе с этим подарила музыку.