𝖚𝖓𝖉𝖊𝖗 𝖙𝖍𝖊 𝖍𝖆𝖙

<— А где я могу найти кого-нибудь нормального?>

Ему не по вкусу сладости. Возможно, из-за с его детством ассоциации, в котором получить конфету можно было лишь в том случае, если ты мальчик послушный. Хороший. Добрый. Не лжешь. Другим помогаешь. Со всем соглашаешься. Улыбаешься. Много. Много. Много… улыбаешься. От воспоминаний уголки губ сами по себе поднимаются. Он улыбается. Не как мальчик послушный, нет. Ему им никогда и не быть. Прошло слишком много времени, чтобы хорошим притворяться. Быть искренним ведь лучше, не так ли? — Здравствуйте, господин. Представьтесь, пожалуйста, — девушка монотонно произносит фразу, что повторяет уже не раз. На постоянной основе наверняка. Её глаза синим огнём сияют, словно звёзд осколки. Голограмма. Самая обычная. Только таких в месте этом и используют — удобны, глазу приятны и никогда не глючат. — Представьтесь, пожалуйста, — повторяет она своим голосом мягким и сладким, будто напиток <пинк 333>. С привкусом алеоуди и черного сотти. Сочетание для рецепторов его вкусовых отвратительное. Он ладонью проходит сквозь девушки грудь и слышит очередное: — Господин, пожалуйста, скажите свое имя. — Кролик. — Извините, господин, но в базе данных нет… — Кролик опаздывает на чаепитие, — тянет он, в кулак пальцы сжимая. Словно её сердце раздавливая, если бы у голограммы такое было. — Интересно, Шляпник злится? Злится ли, а, Алиса? Голограмма. Самая обычная. Только таких в месте этом и используют — удобны, глазу приятны и никогда не глючат. Не глючат? Он считает иначе. Девушка после слов его странных сначала цвет терять начинает. И голос её, воспроизводя одну и ту же строчку, стихает: — Алиса не знает. Алиса не знает. Алиса не знает… В коридоре свет разноцветный гаснет. Голограмма наконец исчезает. Лифта дверь, что всегда она охраняла, открывается. Он улыбается, внутрь заходя. Он улыбается. Он улыбается. Он улыбается. Дверь закрывается.

? ¿

Чонгук давным-давно понял — доверять Хосоку нельзя. Верить — тем более. Так почему же они сейчас истинной глупостью занимаются? — 3, 2, 1, 0… — Нас поймает патруль и превратит в ноль, ноль, ноль и ещё один ноль, если твоя единственная извилина не заработает сейчас же. — Чимин, немного осталось ведь, не парься, я… Чонгук неловко кашляет. Иногда мысль у него появляется, правда ли он младший сын в семье Чон? Возможно, однажды случилась ошибка, и на самом деле Хосок не родился на три года раньше. Тот самый Хосок, который всё никак пароль к вратам Механического Кладбища не угадает. Они здесь впервые, никогда дальше собственного района свалок в поисках деталей не заходили. Пока старший Чон пять дней назад не предложил: — О нас почти никто не знает, а покупателей едва ли хватает на то, чтобы купить себе пищу. Мы не можем продолжать в том же духе, поэтому… В Центре их города, Столицы, опаснее всего охотиться, ибо поймать их в любой момент могут. Но что поделать, они уже здесь. Чонгук, на самом деле, себя механиком не считает, но да что-то же он умеет, поэтому простеньких роботов и ремонтирует. Иногда даже голограммы попадались — дешёвые и качества плохого, но после него и они оживали. Главное же подход правильный найти. Или не быть Чимином. У того всё чертовски плохо с техникой любой. Он скорее всего в их команде поддержка моральная. Всегда так хорошо Хосока поддерживает, как и сейчас. — Чонгук, скажи же уже этому идиоту! — Чонгук прекрасно знает, как я хорош, Чимин, поэтому… Чонгуку не нравится затея их эта. Не нравится мрачность атмосферы вокруг, тишина улицы по ушам ударяет, а лёгкие от здешних ароматов, что болезненно горьки, жжет. Даже в их Трущобах воздух чище. Механическое Кладбище его отравляет, поэтому в районе этом лишь отчаянные и живут. Из него сложно украсть что-то — хоть охраны и никакой, врата прочнее любого металла. Хосоку их не сломать, Чонгук знает. И знал, но не смог брату своему старшему отказать. Ветра вой. Троица глупцов. Ночь. И совпадение странное — везение — внезапное киберэнергии отключение по всей Столице. Почему? Из-за чего? Как? В тот момент ни Чимина, ни Хосока сие не интересовало. Они сразу же на Кладбище территорию ворвались, ибо без своего источника питания, удивительно, но врата те надёжные мгновенно открылись. Море деталей, океан возможностей, как говорили когда-то. Сейчас таких локаций, как море и океан, нигде и не найти. Чонгук ни шагу за врата не делает. Стоит и смотрит. Вверх смотрит. Понять пытается, что случилось. Ведь свою работу прекратило почти в с ё. Даже голограмма неба ночного над всей Столицей. И андроиды, и роботы, и техника, и свет, и связь. Каждый механизм, что с киберэнергией связан, замер. В век технологий происшествие это людей жизнь в ад превратило. На десять минут исчезнув. Им и правда повезло. Сбежали ещё до того, как обратно врата закрылись, их внутри, к счастью, не заперев. Ведь возобновилось всё. Словно глюка этого масштабного и не было. Чонгук же с братом и другом в Трущобы не вернулся. Не возвращается. За отговоркой прячется, что погулять хочет. Один. В techno-клубе расслабиться с кем-то в компашке, в горизонталке. Только так они отстанут сразу. Как и всегда. Он почти и не врет. Через чёрный ход заходит в свое местечко любимое — «Wonderland», за маской лицо бледное и усталое скрывая. Он только недавно волосы в снежный арктис покрасил, чтобы здесь, в самых странных существ толпе, не выделяться тем, насколько он сам обычен. Дверь в номер <A> с лёгкостью открывается. Слишком уж привычно. Но Чонгук и правда ведь привык. К их со Шляпником чаепитиям. — Кролик опять опаздывает, — встречает Чона улыбка. Острая. Горькая. Что фальши полна. — Не понимаю твоей тяги к этой давней сказке, — произносит Чонгук тихо, на пол садясь и голову свою тяжёлую на колени мужчины, что ночи тьма, что ночи холод, уложив. — Винсент. — Не будь столь жесток, дорогой, — в голосе тягучем усмешка слышна. Пальцы его с Чонгука волос прядками играются нежно. — просто мне по душе вещи своей эпохи. — Не называй меня так, — недовольно Чон бормочет, Винсента прикосновением наслаждаясь. — Но разве нас не связывает священный союз, а, дорогой? — одним движением осторожным мужчина Чонгука к себе на колени перемещает, со спины обнимая. Крепко. Губами холодными юноши щеки касаясь горячей. Маску кролика с его лица наконец снимая. Чон глаза закрывает, пытаясь о чужих клыках не думать. Нельзя. Не сегодня. У него ещё с прошлого раза от укуса рана не зажила. — У нас просто договорённость. Я помогаю тебе, а ты — мне, — Чонгук чувствует, как руки одного из древнейших существ вокруг его талии сжались. Если бы кто-то только знал, что те не были персонажами сказок. Всегда существовали и существуют. Даже во времена максимального технологий прогресса. — Я ведь прекрасно понимаю, что ты меня с лёгкостью выбросишь, как только потеряю для тебя и твоих планов ценность. Винсент теперь уже собственной щекой к Чонгука плечу прижимается, искренне смеясь. От этого звука юноша жар ощущает. Слишком красиво. Убийственно красиво звучит тот. — Неужели я кажусь настолько жестоким, дорогой? — Ты разрушишь мир, но добьёшься своего. Но был бы ты иным, и меня здесь не было, — впервые Чон себе улыбнуться позволяет. — я никогда не соглашусь быть в паре с кем-то, кто слаб. — Восхищение. — А? — к Винсенту Чон лицом оборачивается, на устах того видя улыбку странную. А в глазах, что кровь, что боль, что страсть, эмоция какая-то сверкает. — Каждый раз, когда вижу, слышу, касаюсь тебя, я ощущаю истинное восхищение. — Опять сладкие речи? — поднимает бровь левую Чонгук, неуверенно на мужчину ладонью указывая. — Ты ведь знаешь, — глаза в глаза, губы к губам. И шёпот. — я никогда не вру. — Это ведь ты отключил источник энергии, — недовольно дует Чонгук поцелованные губы. — Использовал ещё сырую <Алису>. — Просто хотел кое-что проверить, — беззаботно целует Винсент Чона кадык. — не беспокойся, я без тебя ничего важного не… — Ты шутишь? Использовать в таком масштабе мой вирус, что ещё в разработке, это ничего важного? — Это был пустяк. Плюс твой брат тогда так и не открыл бы врата Механического Кладбища. Разве я не заслужил похвалы? Чонгук удивлённо замирает. — Ты! Но как? — Ты ведь сам знаешь как. — Только не говори мне, что отключил источник всего в нашем городе ради… — Не понимаю, о чем ты, — ухмыляется Винсент, слегка кусая Чона плечо обнажённое. — И мне кажется, ты ещё плох в понимании таких вещей, как любовь. Юноша хмурится, пытаясь понять последней фразы смысл. — Любовь? — Я старомоден, не так ли? — Что? — Я старомоден во многом, — шепчет, Чонгука в ухо целуя. — и в первую очередь в любви, дорогой. С лёгкостью выбросить… тебя? Кто сказал, что я когда-нибудь тебя отпущу? — Ты… Винсент улыбается. Не как мальчик послушный, нет. Ему им никогда и не быть. Прошло слишком много времени, чтобы хорошим притворяться. Быть искренним ведь лучше, не так ли? — Я разрушу мир, но добьюсь своего, — Чона лицо горит. Руки, ноги, шея, живот. Горит мозга его каждая частица. — Твои слова, Кролик. Слишком сладко. Чонгук знает, что ошибается. Что губы эти целовать нельзя. Что им не по пути. Но Шляпника опять и снова целует. Снова и опять.

<— Нигде, — ответил Кот, — нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.>