В тебе мой свет

      Треск посуды послышался с кухни в столь поздний час, и в ту же минуту по помещению разнёсся громкий возглас. Время близилось к полуночи, но в доме подготавливаться ко сну никто и не думал даже в связи со случившейся ситуацией. Ситуацией, в которой Пиковый Король свое негодование сдерживать уже не стал. Да, восьмой клон был, пожалуй, больше всех склонен к «абсолютному злу», как говорил когда-то Куромаку, и внезапные вспышки агрессии с его стороны более никого не удивляли, ибо все свыклись с сущностью того. Но, тем не менее, не в таких масштабах они наблюдались в желтоглазом. Всегда он старался терпеть эти разного рода выходки своих сожителей и в основном у него это получалось. Даже какая-нибудь очередная нелепая шутейка Вару никогда не вызывала в нем что-то больше негодующего рыка и парочки предложений с «добрыми» словами.       — Какого черта вы смеете нарушать моë личное пространство?!       Однако сейчас все иначе. Пик словно озверел, одичал. Глаза горели кроваво красным, оглядывая личностей, кои находились рядом с ним, а в данный момент это было рискованно. Осколки бывшей тарелки покоились на полу, куда ступать теперь нужно с большой осторожностью. Тяжелая судьба у посудины: находясь на видном месте, она быстро попала под руку разъяренного короля.       — Д-да мне же просто любопытно стало: я проходил мимо, и решил… Зайти к тебе, — четвертый сделал паузу в попытках подобрать нужные слова. — Ромео пошел со мной и взял несколько вещей из твоего шкафа, но он все вернет, сам же пообещал!       — В этом и проблема! Вы что, не в силах понять, что это моя комната и мои вещи?! — чуть ли не разбрызгивая слюну, кричал тот. Когда дело касается его личного пространства, Пик всегда очень восприимчив.

***

      Где-то в углу, скрываемом высокой декоративной пальмой, виднелась голубая макушка. Зонтик совершенно случайно попал в эпицентр разборок, которые до жути не любил и до дрожи опасался. Сейчас ему ничего не остается, кроме как, притаившись за деревом, зажаться в страхе и вслушиваться во весь этот шум. Так он, мандражируя, сидел уже четверть часа, все эти минуты умоляя, чтобы никто не заметил постороннего гостя, лицезреющего конфликт втихомолку.       Треф чувствовал себя настоящим шпионом, что наблюдает за спором очень важных персон. К несчастью, насколько тот знал, таких шпионов всегда ждала печальная участь быть рассекреченными, а быть может и подвергнуться пыткам. Что с того: изгибаться здесь и являлось самой настоящей пыткой.       Так продолжаться дальше не могло. «Я обречен» — вертелось в мыслях у шестого. Ведь если он и дальше будет сидеть тут, то конечности рискуют онеметь от того, что находились в неподвижном положении и в неудобной позиции долгое время. А пройти мимо… Равнозначно тому, чтобы отдать себя на растерзание, ведь восьмой в таком состоянии был еще опаснее, чем обычно. «Может…— всплыло в голове, — Попробовать… Поговорить?».       При попытке подумать об этом сердце ёкнуло. Казалось, обратишься — накинется, растерзает, разорвет в клочья! Оперевшись о стену, Зонтик поднялся, чтобы сквозь листву вновь увидеть его. Ух, от одного лишь взгляда в лицо лидера бросает в дрожь. Но если он не попробует сейчас, то что дальше? Кто знал, когда все это прекратится? Обстоятельства словно ждут от него смелого поступка, и треф, собрав волю в кулак, решает пойти на риск.

***

      — Что ты выискивал на моем столе?! — гнев Пика приумножился, когда узналось, что второму клону тоже зачем-то понадобились ворваться к тому и покопаться в его имуществе.       — Понимаю, что это неприятно, но, буду откровенен, доверять я пока тебе не могу. И я опасаюсь того, чтобы ты ничего не замышлял у нас за спинами, поэтому лишь осмотрел вещи, — твердо выдал Куромаку.       — И ты считаешь это… Нормальным?! —фиолетововолосый сильно сжал кулаки. Громкое, взбешенное дыхание разнеслось по кухне, явно предвещая нехорошее.       На цыпочках, как можно тише, Зонтик подкрадывался ближе к восьмому. Это мгновение длилось вечность, ему чудилось, что стук его сердца слышали все. И когда он встал на нужное от того расстояние, с дрожащих губ сорвалось:       — П-Пик…       О, как же это было глупо. Напрасно он все это затеял: теперь шестому придется несладко.       Услышав свое имя, король пиковой масти резко обернулся. Трефовый валет аж отскочил и, понятно дело, не ожидал мгновенной реакции на свой тихий голосок. Но раз уж оппонент отозвался — надо было продолжать. Нервно сглатывая, тот собирал сотни мыслей в единую — ту, что планирует высказать стоящему напротив.       — П-пожалуйста, успокойся… — шестой пытался ровнять голос. — Хочешь я… Чай тебе сделаю? — он сам не понял, что предложил, однако отступать было поздно. — Только прошу т-тебя, очень п-прошу, не кричи на них! — очи намокли вмиг от страха: с роду он не чувствовал себя так беспомощно.       Пиковый король, на удивление, стоял смирно. Взгляд впился в голубые глаза, вызывая у их обладателя легкую, прохладную дрожь. Что-то в голове щелкнуло и заставило замолчать, осознать свое положение и положение клона, что, вопреки своей сущности, осмелился обратится к нему; да еще и прибывающему в таком состоянии. Тельце напротив не ступало с места то ли от испуга, то ли ступора. Фиолетововолосому не хотелось на него кричать: он знал — в бедолаге и так буйствуют эмоции. Как и в нем. Восьмой не блистал сопереживанием, но он имел понятие чести, что хоть и смутно, но оставалось при нем даже сейчас. Рвано выдохнув, он расслабил кулаки и, развернувшись в сторону выхода, рыкнул:       — Чëрт с вами со всеми, больше ни секунды не желаю тут находиться! — Пик повернул голову в сторону Зонтика. — Чай принесешь ко мне как только будет готов, ясно?!       Треф спешно закивал, и тогда фиолетововолосый пошел к двери и покинул помещение, скрываясь в своей комнате.       Этот миг как гора с плеч, камень с души: криков больше не будет. Шестой удивлялся себе, ведь это же надо так: простыми, ничем не примечательными словами воздействовать на такую персону. Но легкое отступление восьмого не могло не насторожить бедного параноика. Возможно, того и вправду утомили споры и он решил разобраться с эмоциями наедине, а шестой стал просто финальным стимулом, ибо никто из находящихся здесь даже не попытался.       — Точно, я же… — внезапно он вспомнил, — Пообещал ему чай…       Зубы застучали. Мысль вновь встретится с Пиком, ощутить на себе этот враждебный взгляд, в котором ныне читались лишь раздраженность и гнев, ужасала. Зонтик рассуждал о том, зачем вообще выкинул эту фразу: теперь за свои необдуманно высказанные предложения он должен отвечать.       — Могу пожелать только удачи, — второй поправил очки и, переминаясь, ушел восвояси.

***

      Чем больше наполнялась кружка целебным напитком, тем сильнее настигала паника. Держа горячий чайник в руке, треф мысленно прощался со всеми окружающими его предметами, поскольку он не знал, какую реакцию ожидать от фиолетововолосого. «Может не ходить туда? Ведь… — идея была сразу отброшена.— Нет, Пик ждет. Боюсь представить, что будет, если чая он не увидит…»       Шестой взял в руки кружку и двинулся в сторону пиковой комнаты. Той самой, в которой проживала причина его дрожащих сейчас рук. С каждым новым шагом тело желало развернуться во имя любимой безопасности, но порог роковой двери был уже близок.       Зонтик остановился напротив входа. Глаза перебегали между темными створками в надежде на удачную встречу, что казалось утопией. Он медленно поднял трясущуюся руку вверх, дабы оповестить о своем приходе, постучав. Раз, два, три… Теперь пути назад нет.       Тот постоял еще немного перед комнатой и, стараясь заглушить инстинкт самосохранения, потянул за ручку. Дверь отворилась: внутри было темно, и только светильник, что стоял на столе, спасал от полного мрака.       — Ч-чай готов. — как можно чётче проговорил Зонт и, проходя дальше, закрыл дверь, чего делать отнюдь не желал; но, зная, что восьмой не переносил сквозняк, не стал упрямиться.       Пик лежал на своей кровати, согнув ногу и скрестив руки на груди. Как только в его поле зрения бросился шестой с дребезжащей кружкой чая, он приподнялся:       —Ага, поставь на тумбу, — голос все еще звучал раздраженно. Треф хотел верить, что это не из-за него.       Осторожно он зашагал к прикроватной тумбе, крепко сжимая в руке напиток. Король внимательно следил за ним, наблюдал за каждым малейшим движением, чем ужасно смущал. Когда чашка оказалась на поверхности, Зонтик облегченно выдохнул: самое страшное позади.       — Что ж, мне пора, наверное… — неуверенно сказал он и повернулся к двери. Находится у кровати того валет долго не планировал, поэтому двинулся на выход.       — Стой.       В этот момент шестой замер. Так хотелось сделать все наоборот: скрыться, сбежать, спрятаться от негодующего хозяина комнаты. Он встал на месте столбом, не в силах шевелиться вообще, и все, на что он был способен — трястись, как бессильный котенок. Сзади послышалось движение: похоже, желтоглазый поднялся с ложа. Решив обернуться, он заметил в полуметре от себя восьмого, и, судя по всему, он выглядел уже… не так злобно? Скорее, как-то неспокойно.       — Благодарю, — Пик буркнул это слово себе под нос, отведя взгляд.       Зонтик окончательно встал в ступор, но только уже не от страха. Его не пытали, не били и даже не ругали. Благодарность — это самое лучшее и невозможное, чего он мог ожидать. Изумление его настигло и тогда, когда тот почувствовал на плече чужую руку, совершившую так называемое похлопывание; это сподвигло дрогнуть и впиться глазами в лидера. Последний также непоколебимо вглядывался куда-то в сторону, порой отводя взор в потолок. Конечно, то чутка противоречило ему, который за подобные тактильности готов был разбить нос, но данный случай являлся особым и поэтому имелось исключение.       На лице трефового валета появилась слабая искривленная улыбочка, приправленная облегчением и одновременно страхом.       — Не стоит…       Поджимая губы, он вновь столкнулся с тем взглядом. Пиковый король… Смотрел прямо на него. Прямо в его по прежнему мокрые глазки, которые в ответ распахивались больше. В них будто плескал безграничный океан, что, волнуясь, заставлял их сверкать. А волосы… Эти лазурные волосы так прелестно ложились на плечики, переливаясь в свете настольной лампы. Вечно обеспокоенный клон одним только своим видом смог утихомирить буйство в восьмом. Нигде и никогда он еще не смел любоваться им так, как сейчас. Да, Зонтик был достаточно красив… В обычных обстоятельствах Пик не особо обращал на это внимание, но сейчас, когда он в ночном полумраке испуганно пошатывался на месте, стоя в его комнате, то было заметно пуще.       — Я… пойду, тогда? —повторился параноик, приготовясь шугнуться к заветной двери.       Нет. Не сейчас. Он не может позволить так просто уйти тому, кого, наперекор себе, действительно хочет наблюдать рядом.       — Я же сказал, стоять. — восьмой схватил тонкое запястье.       Плененное тело покорно остановилось. В который раз голубоглазого окутал дикий страх; он готов был рассеяться прямо здесь. Почему его не отпускают?! Все таки тот ошибся, и сейчас волной настигнет расплата за подслушивание их разговоров? Нечистые мысли не давали покоя, а темнота, мрачная и загадочная, навевала непонятную жуть. Глаза смотрели в одну точку где-то на полу, а спину обдало до жути колючим, пропитывающим насквозь ознобом. «Чëрт» — одна мысль. Больше он не мог думать, а мог лишь ждать. Мучительно ждать своей участи.       — Посмотри на меня.       Тон голоса лидера подобал просящему, но ничуть не жалкому, нет. Пиковый Король потянул вторую руку к напуганному трефу и, схватив ею подбородок, развернул лицо того к себе, ведь сам меланхолик вряд ли бы сделал это. Да, может он вел себя как эгоист, удерживая Зонтика силой в своей комнате, не давая ему уйти. Может он знал, что стоящий напротив порой напрягался даже от упоминания его имени, не то что стоять рядом. До такой степени рядом. Но если бы он знал, если бы шестой только знал, что он сделал с Пиком одними только словечками. Он смог его умерить. Он смог его успокоить. И сейчас черные зрачки просто желали смотреть на него. Только с ним этой желчной злобы не нужно.       Треф боялся дышать под натиском глаз напротив. Больше: он боялся под ними даже существовать. Навязчивые мысли о том, что живым от них не уйти, часто давали сигнал «бежать». Но ныне не убежишь. Голубоволосый смотрел прямо в них, прямо в лицо восьмому клону. Так велела не только ладонь у него на подбородке, а, казалось, что-то иное: что-то, исходящее из души.       Та же ладонь оставалась на своем месте, но большой палец двинулся, трогая щечку, а после ложась на губы. Фиолетововолосый не знал, почему, но точно полагал, что это нужно ему в данный момент; что это нужно для того, чтобы оппонент осознал свое значение для данного момента. Ощущая их чудную мягкость, он сам невольно расплавился внутри, восчувствуя, как что-то приторное, подло-щекотливое льется по венам. Фаланга бережно прошлась по нижней губе шестого, легко погладив.       Зонтик, словно окаменелый, смотрел на действия, которые в силу своего страха понять не мог. Но страх ли сейчас господствовал на его лице? Скорее нет, уже нет. Непонимание, оторопь и стеснение успешно отодвинули его на второй план, отражаясь блеском в глубоких глазах.       Внезапно Пик подошёл ближе к трефу, отводя сконфуженный взгляд в сторону. Он стоял почти вплотную: слишком близко, очень близко, как никто и никогда доселе.       Лидер сделал глубокий вдох, дабы справится с новыми, внезапно одолевшими его эмоциями. Под нервное дыхание голубоглазого он настраивал себя на то, что собирался сделать. Такое чувственное, искреннее; то, что не в его стиле вовсе. Но, проклятье, захотелось быть рядом именно с этим созданием карточного мира. Настолько, насколько бы не позволили другие. Но здесь, в этот момент на других плевать. Пик прорычал, как бы говоря «пока» мыслям об остальных, начав близится к Зонтику.       Тот, в свою очередь, уже понял, что собирался сделать король пиковой масти, отчего замер окончательно. Когда теплые губы накрыли его, сердце застучало с новой силой. Шок и смущение отражались в глазах шестого, которые глядели на закрытые глаза восьмого. Тот по прежнему держал его, но не с силой, а лишь для удобства, продолжая касаться его нежных губ. Таких же, как и сам голубоволосый. Пальцы на запястье сжались сильнее, с чистой жаждой, но не той бесконтрольной, безобразно-зверской, а той, что выражала желание, потребность в его нахождении тут. И Пик бы ни за что не признал этого, не сказал бы, что ему нужен кто-то: то против его принципов отстраненного от всякого сентиментализма индивидуалиста; только вот в эту пору душа сжималась от нежелания отпускать.       Но не может все длится вечно, к сожалению. Лидер быстро отстранился, вновь обретая трезвый рассудок. Он дал волю эмоциям… Он только что поцеловал его — клона, который буквально шарахался от всего в страхе. «Как только можно было!» — посетило голову вдруг. И правда: что теперь? Кажется, после этого Зонтик будет не просто опасаться восьмого, а впадать в истерику даже при намëке на него.       Но… Никто не кричал. Пред ним стоял все такой же прекрасный валет, чей рот был закрыт рукой. Щечки того чуть покраснели от неловкости ситуации, зрачки смотрели вниз.       — Пик, это что… п-почему… — он ощущал себя непонятно. Растерянно. Это было неожиданно, видимо до такой степени, что пропал дар речи.       Желтоглазый видел, как он дрожал. Точно, тот действительно трясся. Нужно объясниться, сейчас же. Фиолетововолосый сглотнул ком в горле и, мысленно себя браня́, начал:       — Я слишком напряжен, и… — поток мыслей перебило тихое шипение, — К черту, даже не в этом дело… — он отмахнулся и продолжать это предложение не стал, ибо просто не знал, как охарактеризовать свое поведение. — Чтобы никому.       На услышанное Зонтик кивнул, в который грёбаный раз чего-то боясь, и стал с нервным трепетом внутри выжидать следующего шага. Но Пик просто замер. Он отпустил его запястье, понимая, что удерживать того у себя насильно совсем не входило в его принципы, но, черт возьми, как же неприятно было выпускать. Пойти против природы ради такого необходимого сейчас благополучия, которое сосредоточилось в шестом — самое безумное, что тот когда-либо делал. Сие поведение удивляло шестого не на шутку, заставляло стоять. Только его голубые глаза удостоились увидеть фиолетововласого в таком обличии.       Восьмой еще раз посмотрел в личико напротив, пытаясь понять его состояние, вглядеться в его черты. Лишь бы не было на нем отвращения и несчастной отстраненности. И, наконец убедившись, что их нету, он решился:       — Трефовый Валет… — лидер стиснул зубы.       Официальное обращение вынудило опешить и уставится прямо в, слава Богу, черные зеницы. Король был серьёзен в своих намерениях и знал точно — нужно рисковать. Когда еще представится такая возможность, если не здесь? Когда еще они будут настолько близки?       — Окажи мне…кое какую услугу. — с трудом он смог сказать, надеясь, что не напирает на боязливую душу, которой и адресовал это предложение.       Резво следовать нелепым импульсам он не привык и не привыкнет. Это было уже большим, чем внезапная мысль. То была нужда.       Треф понемногу переваривал бьющие по ушам буквы. Он знал все. Знал, на что намекал Пик этой фразой, знал, что не подумал бы о таком отродясь. Снова на лице недоумение, потрясение и легкий румянец. Вытянуть из себя звук нынче было затруднительно: его словно выключили. Зрачки спешно оглядывали всю комнату, избегая зрительного контакта с ее владельцем.       — Ты в праве отказать, — выдохнул восьмой. — Я не собираюсь тебя заставлять. Только скажи — и мы забудем об этом.       Пик, всë же, хотел к себе доверия. Тот, конечно, предпочитал говорить напрямую и не терпел дурацких намеков, однако видел, что меланхолику даже от них стало не по себе. Стыдно. Поэтому не желал его больше смущать. Непослушную прядь лазурных волос заправили за ухо, и валет тихо заговорил:       — Это поможет тебе… успокоится?       Прошиб разряд. Осознание того, что Зонтик стремился привести его в норму, заставляло текущую внутри кровь кипеть. Его милый нрав, попытки помочь даже самому гнилому существу, чего король бы не смог сделать, действительно достойны восхищения. Считать его слабаком было фатальной ошибкой.       — Сполна.       Восьмой вновь дотронулся до плеча гостя комнаты. Даже сквозь ткань коричневого свитера тот чувствовал, как дрожит чужое тело. Он ждал ответа. Он видел, что шестой понял его. Он хотел верить, что не заставит его боятся сильнее. Того никак не надо.       Голубоволосый сжимал края кофты, пытаясь занять руки хоть чем-нибудь. Пик не из тех, кто будет бросать слова на ветер, предлагать что-то «просто так». Зонтик даже чувствовал некоторую ответственность за состояние короля, лежащую на его плечах. Оба всë смекали, но выбор предстояло сделать именно шестому клону; ведь, безусловно, это его право, и лидер, будучи честной личностью, готов принять любой ответ.       Душа волновалась у каждого. Раздумья голубоглазого постепенно вели его к ответу. Портрет того злобного Пикового Короля, кой рисовался в голове до этого, бесследно стерся. Он показался в недоступном ни для кого облике изголодавшей персоны, уставшей от выходок глупых клонов. Все нуждаются в понимании, тот не был исключением. И Зонтик понял, что первый шаг лучше сделать сейчас.       Отводя смущенный взгляд вбок, он медленно кивнул, затаив дыхание.       — Хорошо…       Да. Это буквально означало «да». То самое, которое заставило сильнее залиться краской, сильнее ухватиться за элемент верхней одежды. Он не мог предположить, что будет дальше. Что будет между ними дальше.       Пик снова приблизился, глядя удивленно, радостно и чуть напряженно на виновника своих нестандартных действий. Касаясь шелковистых волос, лидер склонил голову, оказываясь прямо у скрытой черным шарфиком шеи. Тот мешает. Пальцы скользят к нему, стараясь развязать, расправится с преградой. Его владелец вздрогнул, когда фаланги коснулись чувствительной кожи в попытках снять вещь. Бороться с ней долго не пришлось: найдя узел, король на удивление быстро его развязал, откинув ткань в неизвестном направлении. Ему открылся доступ к девственно-белой шее, которую тот в этот же момент обжег горячим дыханием. Шестой выдохнул: ощущение жара прошлось по телу неизведанно приятными мурашками, кои оставили после себя что-то в груди. На этот раз подушечки касались уже не определённой части, а перемещались по всей площади мягкой плоти. Они огладили сонную артерию, сползая к кадыку; Пик замечал, как тот сбивчиво дышал.       Хоть теперь не хотелось думать о неприятном и страшном, ведь ныне необходимо расслабиться и… довериться.       Из раздумий валета вытащило ощущение чего-то влажного на своей шее. Восьмой на пробу провел языком по выступающей косточке, смакуя бархатную кожицу. Обдумывая то, что сейчас произошло, голубоволосый тихо промычал, а те мысли о ненавистном страхе куда-то унесло. Теперь не до них. Все еще он чувствовал его тяжелое дыхание на коже и от него вновь подкосились ноги. И вот король приник к мягкой мочке его ушка, деликатно облизнув и ее. В нем шла борьба эмоций и чувств, каждое движение выполнялось со странной для него бережностью, осторожностью. Пройдясь вверх по ушной раковине, тот слегка прикусил ее, получая в ответ приглушенный стон.       Этот голосок открылся Пику в ином, совершенно новом свете. Услышав его, он прямо-таки опьянел: настолько заворожили эти нотки. Трефовый не понаслышке знал, что такое смущение, но то, что происходит сейчас, вызывало более сильное чувство.       «Я не могу» — проносится в момент. Не найдя голубоглазый опору, он точно потеряет равновесие и упадет. Пик все еще рядом, все еще покусывал мягкий хрящ. И снова табун мурашек по телу. И снова тот понимает, что не в силах стоять более. Чувствуя, что колени, дрожа, согнулись, а тело отклоняется назад, Зонтик ощутил подступивший к подушечкам пальцев холодок и от испуга издал писк. Будет неудобно падать сейчас.       Обладая быстрой реакцией, восьмой сразу подхватил соратника, держа за талию. Но, вот же досада, сам не устоял.       Шестой зажмурился, приготавливаясь к боли, но два тела упали на что-то мягкое, что заставило удивиться. Везет, что те стояли близ кровати. Сегодня, и вправду, ужасно везет. Король так и думал, нависая над перепуганным оппонентом.       Время замерло. Сердца в грудных клетках отбивали бешеный ритм, но свои слабости восьмой всячески старался не демонстрировать. Ему нужно показать, что все под контролем, снова не выбиться из образа организованного, холодного лидера восьмерки, коим себя назвал когда то. Но орган гнал кровь по сосудам пуще, и этого не скроешь никак.       Их лица были до неприличия близко друг к другу. Немного взволнованный, красный, как маков цвет Зонтик в этот момент смотрелся особенно прелестно. Локоны цвета морской воды растекались в разные стороны маленькими ручейками, пока их обладатель хлопал глазками, смотря перед собой. Там на него глядели в ответ желтые, будто кошачьи, очи. Выражение у Пика по прежнему было серьезным, даже чуть хмурым, но в нем было заметно напряжение по тому, как подергивались его губы.       Он совсем вплотную. Совсем вплотную он прилегает к шестому телом, а спустя жалкую секунду уже касается кончика его носа своим. Оно прошло будто разряд. Еще раз взглянув в желанные глаза меланхолика, король прикрыл веки, вновь прильнув к его губам; но то было не как в первый раз, а куда крепче, с большей жаждой и… страстью.       Восьмой, не зная покоя, наклонил голову вбок и, убирая руку от талии, положил ее на лазурную голову.       В этот момент сердце голубоволосого намеревалось пробить ребра, под которыми болело осмысление сей ситуации: они, такие уединенные, не склонные к подобным утехам люда, сейчас лежат на кровати в полумраке и делают то, что ввек не планировали, о чем в помине даже не заикались; ведь мыслили о том только по сказанному из посторонних уст.       В приливе сех чувств трефовый ненароком приоткрыл рот. «Сейчас» — воспрянул Пик, и тогда же, высовывая язык, он вторгается им прямо внутрь, приникая к его устам плотнее. Послышалось тихое мычание с непривычки: еще не доводилось Зонтику ощущать во рту что-то такое скользкое, что-то, являющееся частью лидера. Незнанию техники фиолетововолосый не мог позволить все обрушить, оттого ему пришлось полагаться на судьбу. Проталкиваясь дальше, король хаотично перемещал орган вкуса: дотрагивался до нëба, проходился по верхнему ряду зубов, надеясь на правильность своих действий. И даже если они и некорректны, было видно, как точно не от брезгливости вздымается грудь нижнего, который, к слову, тоже не мог знать наверняка. Шестой приподнял язычок, и тогда же столкнулся с пиковым. Они соприкоснулись, сцепились, сплелись в полуночном танце.       Помещение заполнили тихие причмокивания, коих оно еще не слышало; непонятно, то ли воздух вокруг становился тяжелее, то ли его запасы начали иссякать и подводить. Трефовый и вправду отвечал, пусть неумело, скромно и безгрешно, но тот старался, чем сумел разжечь в душе Пика большее пламя. Именно эти неловкие движения, именно эти прищуренные глаза, с которыми хотелось поддерживать зрительный контакт, услаждали, укрощали, утешали; но вместе с тем агитировали и распаляли влечение.       Понимание нехватки кислорода пришло не сразу, но когда Зонтик стал ворочаться под лидером, стремясь вновь насытить легкие, тот все же смел отстраниться. Чуть заметный мостик слюны протянулся между ними, сразу оборвавшись как ни в чем не бывало. Горячие, тяжелые вдохи и выдохи опаляли их искаженные в волнительном предвкушении лица. Пик решил не терять время и вновь спустился к шее, не давая шестому прийти в себя после страстного французского поцелуя.       Обнажая свои довольно острые клыки, он нежно цепляется ими за мягкую плоть, заставляя того тихо, с шипением промычать и крепко сомкнуть губы от легкой колющей боли. Господи, при возможности восьмой бы искусал все его тельце, лишь только слышать эти звуки — блаженную музыку для его ушей; но он не зверь, а Зонтик — не нажива; поэтому король перетащил свои руки вниз, прокрадываясь под заветный свитер, решаясь спровоцировать их немного другим способом.       Чужая конечность дотронулась до мягкого живота, и тогда валета окатило трепетным ознобом, что вынудил непроизвольно дернуться. Неспеша поднимаясь выше, ощущая под сильными ладонями каждую частичку гусиной кожи, Пик в полной мере узнал, насколько же тот чувствительный. И… таковым он был во всем: эдак распорядился карточный мир. Это давало королю возможность наблюдать неподдельную, чистую и живую реакцию на свои действия, от которой тело сию секунду предательски млело. Шестой не понимал, куда деть нескончаемый поток эмоций, отражающийся на красном лице. Тепло, нет, жар от длинных пальцев передавался в самую кожу и ударял током под ней, провоцируя очередной рваный вдох и такой же выдох.       Острые клыки Пика вновь привлекли к себе внимание, когда отстранились от участка, в кой впивались раннее. На нем остались красоваться красные следы, не ноющие, на удивление, а лишь незначительно покалывающие.       Похоже, оставив в покое тонкую кожу плечах, король решил сделать что-то другое, что-то более чувственное, для меланхолика так точно. В ночи его силуэт быстро, можно сказать молниеносно, скользит ниже, не прерывая зрительного контакта и подсознательно желая от трефа того же. Тот не мог прочитать в загадочных глазах всех мотивов, но ясно видел, как восьмой смотрел. Мягко. Игнорируя все свое хмурое, внушающее страх существо он пытался смотреть мягко, но не слишком, чтобы ненароком не сдаться в лапы вязких, коварных эмоций. Замерев в одном положении, Зонтик в неком напряжении дышал. Глубоко дышал, вместе с тем смотрел на фиолетововолосого внимательно, стараясь не упустить из вида ничего, что он мог бы сделать. А он и делает: наклонившись к вожделенному животику, Пик перемещает теплые ладони дальше, к ребрам, и оставляет невесомый поцелуй около пупка.       Очередное вздрагивание, сопровождаемое сдавленным писком, нехило так придало решительности. Он осторожно огладил бока голубоволосого так, словно сейчас касался чего-то хрупкого, что может легко сломаться, примени ты хоть немного больше силы. Но, в отличии от посуды, его ломать желтоглазый не желал, вот уж нет.       За ним последовал томный выдох, после которого он поцеловал податливую плоть еще раз, только уже выше, чем то было совершено до этого. И, повторяя сие действо снова и снова, Пик оставлял за собой мокрые дорожки, ведя их вверх и ловя обрывистые постанывая над головой; выдыхаемые меланхоликом потоки воздуха колышели выбивающиеся волосинки на темно-фиолетовой макушке. При каждом уверенном прикосновении губ к чувствительному месту, коим приходилось всë тело на данный момент, Зонтик непроизвольно извивался: скрыть эмоции ныне не просто сложно, а, черт побери, невозможно. И король ведь проницательным оказался: он буквально пользовался моментом; и, подождав, пока нижний немного отойдет от повторной махинации, зашевелил находящийся сбоку рукой. Та резко и напористо перекочевала к грудине, «по чистой случайности» задев уже успевший затвердеть сосочек, на что реакция в виде звучного возгласа последовала незамедлительно. Немое восклицание «Что?!» поселилось в голубых очах, он в прямом смысле подпрыгнул на койке от неожиданности и поразившего до глубины трепета. Что-то странное в сей момент родилось внутри.       Напор руки не прекратился: она вернулась к горячей точке и цепко зажала бусину меж длинных пальцев. И…вот ведь проклятие. Дыхание сперло в сию секунду, спина прогнулась настолько сильно, что, казалось, послышался хруст, а на коже проступило очертание напрягшихся ребрышек. В щеках вновь возникла краснота; от стыда ли, от самого факта того, кто перед ним — непонятно. Инициатор того, признаться, был удовлетворен видом и реакцией валета: невероятно приятно вдруг сделалось в животе. По мере возвышения он выцеловывал тело все медленнее и медленнее, пока последний раз не чмокнул у сердца и остановился. Сдавив первый сосок пальцами сильнее, тем самым заставляя Зонтика вновь выгнуться и податься вперед, Пик, недолго думая, приблизился ко второму, страстно обхватив его губами. Из слабого вышел протяжный стон, на который, он думал, не способен вовсе. Глаза сомкнулись сильнее в попытках заглушить запретные, разбушевавшиеся в нем чувства и лишний раз не подавать голоса.       Голос… Именно это требовалось восьмому, требовалось его неспокойной и раздражённой душе, что желала забраться под тонкий слой плоти и внимать сладкие ноты там, где голубоволосый пусть неумело, но пытался их запрятать. Слегка нахмурившись, король с невыносимым влечением обвил языком, судя по реакции того, эрогенную зону, приникая плотнее к рвано вздымающейся груди. Трефу так ничего и не осталось, как содрогаться и временами хвататься ручонками за тонкое покрывало, взвывая от неизведанно-приятных ощущений. Параллельно с этим в голову закрадывались мысли о том, что лидер пусть иногда и резок, но в основном… нежен. Каждое, пусть незначительное касание было сквозь ненасытность и нервозность старательно насыщенно нежностью, кою он бы не позволил себе, будь сейчас не тут. Осознавая это, Зонтика кинуло в жаркую дрожь; он тихо скулил и думал, как бы от переизбытка новых эмоций не умереть в этих крепких руках, которые придерживали за спину и словно тянули к себе, творили самые настоящие чудеса. Не останавливаясь, Пик посасывал восприимчивый ореол, всячески играясь рукой с соседним; и делал он это со всем рвением: так, чтобы слышать отклик, слышать его трепещущую реакцию. В шестом то уже никак не сдерживалось: он попросту не мог перестать охать и плавится в, казалось, умелых ладонях; пусть это и далеко не так — тот умел показать себя. Голова уперлась в мягкую подушку, а низ начало подозрительно приятно стягивать; как будто там поселилось что-то щекочущее и блаженное. Хоть он не знал всех подробностей в этом плане, но одно понимал точно: это оно. Несчастное возбуждение.       Стало вдруг стыдно за свое положение, свою уязвимость и даже присутствие. Но это только на втором плане: на первом было все же ничем не перекрываемое наслаждение, которое Пик, при всем отсутствии опыта, доставлял просто на ура. Он по прежнему напирал на худую тушу, голова кружилась от мелодичных стонов и робких мычаний. Но помимо них рассудок пошатнуло еще и то, что внезапно начало упираться в поясницу. На секунду он опешил, однако после понял, что к чему, и сделался живее, разгоряченнее.       Что с того: у самого внизу было всё еще тверже. Намного тверже. Оно крепло с каждым новым вздохом и с ним же теснее упиралось в несчастные штаны, беспрестанно рвясь наружу. Издавая в результате сего голодный стон, восьмой отпрянул от нагой груди, хрипло вбирая в себя воздух и сквозь некий туман в глазах любуясь трефовым. Чудно. Весь стесненно-пылающий он лежал и смотрел на партнера прикрытыми очами, сжимая нежные губки и стараясь кратко поглядывать вниз. «И он тоже…» — подумал шестой, как можно незаметнее рассматривая таки внушительную выпуклость лидера и… Ах, он стал сам не свой: сейчас в этой комнате были будто и не они, а другие, более распаленные и раскрепощенные перед лицом возбуждения личности, какими никогда себя не знали.       Зонтик приподнялся с кровати, оказываясь в сидячем положении прямо напротив Пика.

Что же дальше…?

      Подлые глаза продолжали буравить проблемное место короля, и как бы меланхолик ни старался отвести взгляд, все было безуспешно и только сильнее затягивало туда смотреть. Неловко.       Это было, само собой, замечено. Сглатывая вязкий комок слюны, фиолетововолосый опустил одну из рук вниз, начиная на ощупь возиться с ширинкой, ибо невыносимо было так сидеть, тем более когда напротив — тому причина.       — Потрогай его. — после хотело прозвучать тихое «пожалуйста», но он вовремя сомкнул зубы: нельзя. Однако, вопреки сему, это слово кричали краснеющие в темноте зрачки; но таковые они не из-за злости, а по другой причине: страсть.       Валет застыл, поедаемый дурманом и едким смущением. Черт побери. Притронуться к такой интимной части тела другого клона сложно морально, особенно его невинному уму и плоти: он и себя то с таким подтекстом никогда не касался. Но ради его смирения… можно. Пока экстаз доминирует — все ни по чём.       Расстегнулась молния, звук который гулял в ушах обескураженного создания, а потом он завидел, что восьмой схватился фалангами и за штаны, и за боксеры сразу, желая приспустить и, наконец-то, снять их. В глазах Зонтика ткани тянулись вниз будто в замедленной съёмке, он наблюдал, как ему предстают новые области тела короля. Еще не доводилось ощущать себя так странно, находясь рядом с Пиком, который решил, в каком-то смысле, открыться перед ним. Фиолетововолосый делает финальные движения, скидывая излишки тесной ткани и обнажая свое возбуждение.       Конечности тотчас окутал легкий тремор, с коим треф не мог ничего сделать. Напряженная робость нарисовалась на нем, а пальцы на руках согнулись в два кулачка: шестому нужно было успокоится. Он свел коленочки друг к другу, потирая подушечкой большого пальца теплый, укрывающий постель плед, и пытался сосредоточиться на реальности. А король терпеливо ждал. Его ждал.       — Так?       Трясущаяся ладонь медленно потянулась к эрегированному члену, мимолетно касаясь его тела влажными от волнения перстами. И плоть действительно была уже твердой, упрашивала о контакте с ней, молила касаться. Мягкие пальчики трепетно обвили еë, заключая в своеобразное полукольцо, вместе с тем слабо сжимая, будто ощущая всю кровь, что начала стремительно приливать к органу. На это лидер, естественно, дал реакцию, которая вырвалась сдавленным рыком, показывающим самое что ни на есть блаженство. Но это шестой воспринял немного по-другому, оттого, раскрасневшись от стыда, резко отдернул руку и расширенными глазами поглядел прямо в грубоватое лицо.       — Все нормально? — прошептал валет. Щеки обжигала глупая неловкость и мысли о неверных действиях.       Это было намного больше, чем просто «нормально». Волшебно — этим все и сказано. Так не хотелось, чтобы сии фаланги отстранялись от нуждающейся в них зоны. Не хотелось, чтобы он думал, что ошибается.       — Продолжай… — на выдохе сказал король.       Морщась от собственных предубеждений, Зонтик вернул руку туда, откуда секундой ранее убрал ее. Боже, Боже, Боже… Он опять чувствовал его крепкую кожу, кою обхватил уже сильнее, чем в прошлый раз. Вопрос «что делать?» крутился в жаркой головушке, судорожно вспоминающей все подобного характера вещи. Непривычно срамно о таком думать.       Интуитивно валет все же пришел к нужной махинации: тихо промычав, тот повел руку выше по основанию, а потом остановился и переместил ее уже вниз. Так и решил в итоге продолжать, приступив к вырабатыванию некого темпа в своих движениях.       Он аккуратно, неумело водил ладонью, боясь повредить и доставить тем самым дискомфорт. Благо интенсивно выделяющийся секрет облегчил скольжение, послужив смазкой в этом занятии; треф в связи с тем и сам подуспокоился.       Как скользко, как непривычно было трогать его там; оттого краснота в щеках растекалась по всему лицу, заставляя алеть даже ушки. Шестой действительно рвался удовлетворить Пика, он хотел, чтобы тот знал и ощущал это. Двигая рукой, меланхолик мог ориентироваться только на стоны, ибо в глаза смотреть было ну ужасно, до дрожи стыдно.       Все таки из личных соображений ему казалось этого недостаточно, нет. Нужно что-то эффективнее, что-то большее, чем простая непрофессиональная ладонь, непонятно перемещающаяся по отвердевшему стволу. Вновь копаясь в своих знаниях о сексуальном сношении, также вновь стесняясь себя, Зонтик вспомнил: где-то он слышал, что в такой ситуации для большего удовлетворения нужно провести…стимуляцию ртом… «Блин!» — он зажмурился, только бы забыть: забыть то, что он представил и то, что чувствует, представляя это. Желание. Подстерегавшее в закоулках сознания и резко напавшее на него желание, которое уже тянуло горячую голову прямо к органу. А может, король тоже этого хотел? Может ждал и надеялся на то, что это произойдет?

Да

      Выдыхая на член щекотливый воздух, треф смущенно прищурился и прекратил деятельность пальцев, останавливаясь внизу и обхватывая крепко, чтобы зафиксировать. Осторожно высовывая язычок, он невесомо, на пробу лизнул головку, после мигом смыкая губы.       Вот же черти. Ощутив что-то волшебно-липкое, что-то, коснувшееся его внизу, Пик, понимая, что к чему, вздрогнул, покрываясь слабозаметным в темноте румянцем.       — Что ты…?! — предложение неожиданно оборвалось.       Жаром обдало все тело, когда нежный ротик робко накрыл кончик, вызывая явное ошеломление и точное восхищение. Лидер не предполагал, не смел думать, что застенчивый парнишка перед ним сам решит сделать подобное. И он, пусть даже имея огромное желание, не стал бы его принуждать к сему, будь то не так. Лицо преобразилось в блаженстве, а драконьи глаза зачарованно взирали на милый сердцу голубой затылок.       Положив вторую руку на первую, он вновь задвигал ими по основанию, дабы доставить дополнительное удовольствие. Обхватывая плоть сладкими губками, Зонтик не находил себе места, думал бросить все это дело поскорее и не опозориться; но ощущение на голове мягкой руки, которая легла на волосы и чуточку пригладила их, поселило в нëм решительность. «Ему нравится» — с этой мыслью треф решил подключить язык, проходясь им вокруг и бережно очерчивая уздечку, изворачивая орган вкуса настолько, насколько это было возможно. Как же хорошо и недопустимо приятно, когда он случайно задевал ее.       Пик же сдержанно постанывал, крепко стиснув зубы, чтобы не утратить присущий ему контроль. Таковой нужно сохранить над всем, а в частности — над собой, несмотря ни на что.       Нутро волновалось с невообразимой силой, душа все еще не могла обуздать сех событий. Это ни в коем случае не выглядело похабно, развратно или грязно, как они могли бы себе это представить ранее. То являлось чем-то удивительно сокровенным, чем то интимным и никому до этого неведомым.       Шестой начинает брать глубже на свой страх и риск, вместе с тем плотнее обжимая член бархатными губами. Он прикрыл влажные глазки и сосредоточился только на своих действиях, кои нужно довести до корректности и с коими нужно быть осторожным. Неспеша их выполняя, он добивается того, что головка уперлась в ту часть, на которой расположены возбудители рвотного рефлекса. Пока терпимо. Валет подержал орган в себе так еще немного, в надежде привыкнуть к инородному телу, рьяно пульсирующему во рту, вскоре возвращаясь к верхушке, умеренно вдыхая носом жгучий, как в бане, воздух. В нем точно витали некоторые частички полуночного, захватывающего в капкан дурмана, заставившего в беспамятстве вобрать в себя твердую плоть, снова до этого секундного упора. И то стало повторяться раз за разом, раз за чудным разом. Там, внизу, во всю звучала симфония глухих хлюпов и слабых мычаний; а над всем этим в атмосферу выходили похожие на скулеж стоны, наполненные самым настоящим восторгом.       Зонтик действительно увлекся. Увлекся сей эротической затеей, в обьективно быстром темпе, с неумолимым желанием «заглатывая» половой орган для себя глубоко. Под тканью штанов стыдно болела и обжигала приятная, сладкая жажда, способная управлять всеми его действиями, всем его взбудораженным на сей момент сознанием. Шестой поерзал в попытках избавиться от давившего дискомфорта, тем самым только усугубив ситуацию. Он стал ощутимее. Тогда же его и пронзил кроткий импульс, принёсший с собой пьянящий экстаз, под воздействием которого треф возжелал принять в рот еще больше, еще глубже; возжелал ублажить Пика, показать ему то, на что реально способен и то, что выбор, павший на него, не напрасен.       После попытки перешагнуть через свою неопытность и втолкнуть член в глотку произошел казус. В горле вдруг возникло до жути неприятное ощущение подступившего рвотного рефлекса, да так, что в глазах замерцали звездочки. Нет, он не мог так дальше, просто не мог. Резко вынимая ствол изо рта, оставляя за собой тонкие ниточки слюны, Зонтик отчаянно закашлялся. Похоже, он и вправду переборщил.       Взгляд расширенных желтых глаз врезался в бедного, напуганного меланхолика. Черт. В груди закрутилось тяжким комом странное волнение при виде такой жалостной картины. Подмечая то, что суетная головушка, не успев оклематься, тянется продолжить, восьмой как можно быстрее перехватил ее, всматриваясь внутрь бездонных очей.       — Подожди! — беспокойно произносит король, сразу скрючив серьезное лицо, коим пытался скрыть то волнение, что уже ясно прозвучало в его голосе.       Меланхолика накрыло отрезвляющей волной холодного трепета, приводящего в остолбенение и поселяющего тревогу в горящей пламенем голове. Неужели он недостаточно постарался? Неужели плох или полностью бездарен? Может просто сделался противным ему? Досада со стыдом начинали грызть, нисколько не щадя и не давая взглянуть в ответ.       — Я н-не… — дальше лишь неловкое молчание.       — Всë, перестань. — тихо пронеслось над ним, — Не изводи себя. — Пик кратко, почти шепотом, произнес лишь это, борясь с коварным, сильно гудящим и почти бесконтрольным возбуждением.       Готовый расплакаться от собственной нелепости, валет осмелился вступить в зрительный контакт и неслабо так удивиться. Все хорошо, все просто замечательно. Лидер, наверное, стал тем первым, кто понял его состояние. Он стал первым во всех гребаных смыслах.       Голубоволосый приподнялся, вытирая подбородок от слюны тыльной стороной ладони и немного подрагивая. Ведь напряжение никуда не делось — все аналогично давило и рвалось наружу так, будто его обладатель был сам не в себе: другим. И эти руки короля, что опять повалили его на кровать, быстро хватаясь за края свитера…

Погодите, что?

      Уже сейчас он все увидит? Сейчас, здесь на этой койке, произойдет то, за что в здравом рассудке они будут себя карать? Или благодарить…?       Ткань быстро оказалась на полу, давая горячему телу свободу; его тут же обдуло слабым ветерком из форточки. О, пусть он задует и отрезвит его запретно-возбужденную голову, ведь он делает это только для Пика, лишь для его спокойствия; просто он случайно поймал какой-то импульс, от которого теперь так легко не избавишься. А тот уже и с себя верх снимал, ибо свариться в темно-синих лоскутах — плохая перспектива.       При виде его подкаченного тела и от мыслей о том, как вскоре оно будет властно нависать над ним, между ног стянуло пуще. Глазки показывали его всего, такого непонимающего и стесненного, и, когда чужие руки тронули каверзную зону, они сомкнулись, чудилось, со всей своей силой. Это было сделано точно специально, чтобы напомнить о преступном возбуждении и показать, что вот оно, очевидное и нескрываемое.       Подоспевшие к резинке ладони быстро взялись за нее и спустили вниз, захватывая с собой еще и тесные на сей момент боксеры. Легкий холодок, пробежавший по только что обнажившемуся участку тела, дал понять, что теперь никакая одежда не скроет истинных чувств. Не хотелось смотреть на уязвимого себя, к тому же перед кем-то таким, как восьмой. Взгляд того пал на лицо, пытающееся отвернуться; на худое тело, оглядывая ярко выраженные ключицы, на все его аккуратные изгибы и, скользя глазами ниже, он стал рассматривать камнем стоящий половой орган. Тихо, с улыбочкой выдыхая, Пик подался ближе к стесненной пассии, обращая внимание на себя, а именно — на свое лицо.       — А сейчас замри и не двигайся. — король сосредоточенно закусил губы, прикидывая дальнейшие действия. — И дай знать, если что-то не так. Не молчи.       Внимая все сказанное, Зонтик все-таки повернулся к нему, и, переступая через пожирающее смущение, кивнул головой в знак понимания. Отлично. Просто отлично. Фиолетововолосый осторожно раздвинул сведенные ножки трефа, на что тот поддался почти сразу, потому что наконец вверился ему. Пусть лицо обжигала краснота, но было помимо этого еще то, что обжигало само сердце, жгло всю тушу в некотором предвкушении табуированного процесса.       Четко подняв руку, лидер смочил большой палец слюной и, стараясь сохранить спокойствие, поднес его к девственному колечку мышц, смачивая его. О, как голос шестого дрогнул, издавая обрывистый писк от ощущения легкого холодка. Его вновь окатило мурашками, когда фаланга тронула сокровенное место и бережно потерла его. Да желтоглазый просто какой-то невиданный волшебник.       Восьмой быстро отодвинул руку, перемещая ее уже на свой член и растирая по нему остатки слюны своей пассии, перемешанные с новой порцией секрет смазки. И вот все вроде-бы готово к тому, чтобы осуществить задуманное, желанное и нужное уже обоим. Томный звук сходит с уст Пика, он, переводя дух, придвинулся вплотную, упершись головкой точно в анальное отверстие нижнего. На пробу тот решает скользнуть меж мягких бедер, ознакамливаясь с неподступным извращением перед тем, как пойти навстречу нетерпимым махинациям.       Способности трефа закончились на вырвавшемся утробном стоне, который даже на лице короля сумел вызвать нехилый румянец. Меланхолик словно стал течь обильнее, чувствуя своим существом то самое единение с восьмым, будоражащее и возбуждающее до костяшек.       Быстро оно переменилось с такового на рвущий, неприятно пронзающий всё тело порыв: орган наконец вошел в неподготовленный, до ужаса узкий проход. И пусть то он сделал совсем чуть-чуть, кончиком, болезненные хрипы спровоцировал быстро.       — Ай! — сорвалось с пухлых уст шестого вместе с кротким шипением, — Стой, пр-рошу! — заикаясь, протараторил он, наполнившись горячими слезками, — больно…— неслышный, зажеванный к концу шепот утих, превращаясь в учащенное дыхание.       Так не должно быть. Это уж точно. Отнюдь не желая видеть Зонтика в таком жалобном виде, лидер накрыл его руку своей.       — Спокойно. Вскоре все пройдет, — тот перевел дыхание, почувствовав сильное, головокружительное давление на свой пах. — Расслабься.       «Надеюсь, что пройдет» — дополнил он про себя, избегая произношение сего вслух: Пик не смел показывать неуверенность. Теперь перед ним стояла задача: превратить это «занятие для извращенных садистов» во что-то приятное для него морально и для шестого физически. Его пальцы быстро обхватили напряженный член партнера, опираясь на ранее проделанные голубоволосым действия и приступая к легкой стимуляции. Те будто достали валета из ада, приласкав и сладко ублажив, концентрируя внимание там, а не на тянущей боли. Соленые капельки стекали по щекам, полыхающим от перемешанных между собой эмоций, которые поочередно сменяли друг друга, входя король глубже.       Глубже. Чувствительное нутро неохотно принимало в себя твердую плоть, болезненно ноя; треф сжал свободной рукой край одеяла. Нужно потерпеть, лишь немножечко потерпеть. И он терпел, пока восьмой находился внутри, а потом еще больше, когда начал характерные движения. «И в этом, по мнению этих идиотов, заключается вся «прелесть»?» — задался вопросом Пик, пусть и чувствуя приятное сдавливание, но это было не тем. Он не рвался к животному, концентрирующемуся только на механике соитию, а жаждал получить от него живые эмоции и ощущения, кои в грезах представлял положительными. Но от взгляда в лицо напротив, исказившееся из-за боли, в сердце корыстно кололо, в голове возникали противные ассоциации с неконтролируемыми свиньями, долбящие тушу исключительно для себя и своих хотелок. Надо завязывать.       Решаясь сделать, казалось бы, парочку завершающих толчков, восьмой невзначай сумел попасть в так называемую цель, что переменила исход. Сильным табуном мурашек жар рассыпался по принимающему телу, охмуряя с ног до головы неподдельным, приятным до боли возбуждением. Теперь препятствующая наслаждению боль была заглушена, оставляя после себя одно только незначительное покалывание; из Зонтика вышел продолжительный стон, показавший все неумело скрытое удовольствие. И отпустило его только тогда, когда голова, покоренная сем, упала на подушку.       Никто из них не понял произошедшего. Между собой столкнулись два взгляда: распаленно-вожделеющий и непонимающий, принадлежавший никак не меланхолику. Король смотрел так до тех пор, пока тонкие ножки не зажали его с двух сторон, будто не желая выпускать, будто удерживая в себе.       — Ещë, пожалуйста...— закусывая губу и окончательно предаваясь бурлящему в крови тестостерону, простонал треф.       После услышанных слов сохранить самообладание — то еще достижение. Тонкие зеницы налились красным, как бы сияя в темноте, рука скользнула к коленке и схватила под ней, подняв одну ногу вверх. На лицо полезла шаловливая ухмылочка, легкая и такая горячая, что призвала в щеки нижнего насыщенный пунцовый оттенок.       — Ну, раз так… — низкий голос приласкал слух, а после Пик продолжил аккуратно двигаться внутри партнера.       Не напирая, но с явной страстью, тот стимулировал сокровенные места валета, провоцировал тихие мычания. В них не было больше мучений — лишь скромная услада, что убивала своей силой всю боль и беспокойство. Скользя туда-сюда в теплом нутре, орган сдавливался стенками со всех сторон; и то было теперь по-настоящему приятно. Зная, что Зонтика почти не доканывают неприятные ощущения, восьмой был готов превознестись лишь от этого факта.       Под возбуждёнными телами редко поскрипывала кровать, напоминая о нахождении на Земле. Доносившиеся от голубоглазого оборванные вздохи рассеивались в жарком воздухе, становились частью сей атмосферы. Король умело властвовал над всем: рука на влажной плоти превосходно выполняла свою работу. Она легонько обжимала ствол, обхаживала внизу и потом поднималась к самой головке, гладя ее и заставляя трефа мягко поскуливать, сжимать губки и слабо дергаться. Внутри тоже сладко стягивало, когда восьмой снова и снова входил в нежное тельце, когда его член пульсировал в анальном отверстии и побуждал втягивать трепещущий от неизвестного изумления животик.       Пик не останавливался и не сбавлял обороты, будучи уверенным почти в каждом движении. В результате соприкосновения двух тел стали слышаться тихие шлепки, и каждый понимал, что внимал их не в грязных порнофильмах, а наяву. И той ожидаемой «грязи» никто не чувствовал: поганый, блудливый разврат так и забылся, почувствовав они друг друга.       Стеночки беспрепятственно принимают половой орган; это прекрасное трение нежит души в утягивающем восторге. Волосы лезут прямо в глаза, перекрывая обзор на чудную картину, но они быстро отступили, когда восьмой в упоении вскинул голову. И сразу в полной мере он заметил красное личико, обладатель которого сладенько мычал на абсолютно каждое действие. Зонтик, прикрывая глазки, словно тянулся к нему за дополнительной лаской, глядел в желтые очи так с нуждой, что сам лидер тоже подался ближе.       Оказавшись прямо у его припухших губ, король примкнул к ним и, убрав руку с колена, зарылся пальцами в растрепанные волосы. Да, это то, что нужно было трефу для полного счастья и для того, чтобы почувствовать себя по-настоящему желаемым в сей момент. Он нежно простонал в поцелуй, завороженно прижимаясь к лидеру и вместе с тем уже полностью забывая свои страхи. Фаланги приятно, со всей старательной мягкостью перебирали прядки, и это вызвало усиленную толпу мурашек. А то, что происходило ниже, вообще сводило с ума: невообразимо-услаждающе оно дурманило и заставляло продолжать. До самого упора, до конца, до финала.       В ожидании этого финала слишком тягостно стало в животе, причем у обоих и почти одновременно. На грани от кульминации хотелось не просто продолжать соитие, а выжить из него все, что можно было. Пик пылко покусывал уста трефа, по-всякому перемещал язык в его ротовой полости, делая это намного увереннее, чем в первый раз. И ведь этот порыв рос внутри с неведомой скоростью, подчиняя себе уязвимые перед ним тела. Интенсивнее зашевелилась рука на половом органе валета, толчки становились всё более сбивчивыми, неточными; но притом по-прежнему сдержанными. Чудным образом теперь они устремлялись к той точке, при малейшем воздействии на которую дрожь охватывала абсолютно все хрупкое тело. Теперь ствол попадал по ней не один жалкий разок, а намного чаще, правильнее и, ясно дело, сознательнее. Восьмой знал это по тому, как содрогался под ним голубоглазый, как протяжно мычал и подавался ему навстречу. Дрожащие ручонки хватались за тело короля, жаждали притянуть к себе. Ближе.       Кожу беспощадно жгло, в голове все закрутилось в пьяном танце, а пульсация внизу стала до ужаса сильной. Нет, еще немного — и он точно не выдержит. Пик так старательно двигался, так непритворно рычал, что сводил с ума одним только своим величественным видом. Это стало последней каплей.       Зонтик откинул голову на подушку, вжавшись горячим телом в партнера и сквозь зубы простонав его имя. Аж космос перед глазами заиграл: это было что-то непостижимое, великолепное и волшебное; что-то, заставившее дыхание сбиться, а потом стать глубже, чаще. Сейчас неважно ничего, кроме того, что происходит здесь, между ними.       Лидер предполагал, что делать, потому и продолжал стимулировать его эрегированную плоть, помогая белой субстанции выйти до последней капельки. Да сам-то был уже на чертовом волоске от подобного, о чем явно догадывался. Когда паховую область обожгло и стянуло до невозможности, желтоглазый сориентировался быстро: нужно вытащить. И он вытащил так быстро, как только мог — даже тело дрогнуло вследствие сего. Сгибаясь в преддверии оргазма, восьмой быстро обхватил талию нижнего, и, доводя себя второй рукой, с выдохом изливается на уязвимое тельце. Тогда он ощутил всю прелесть этого момента, всю его прелесть. Весь мир сейчас казался не врагом, а самым лучшим, самым большим другом, что смог посодействовать сему чудному событию и осветить довольно-изнеможенные организмы блеклым лунным светом.       «Так необычно» — исступленный рассудок выдал мысль, посмотрев шестой на себя. Внезапно он перекинул взгляд на товарища, который уже выискивал глазами что-то в тумбочке. Там находилось много всего: неизвестные бумажки, остывший чай и… салфетки. Именно они нужны были восьмому.       — Подожди секунду. — через кровать он потянулся за несчастной упаковкой.       И валет ждал. Ждал, попутно рассматривая его подрагивающее от сходившего возбуждения тело. Такая картина запомнится навсегда, это точно.       Вновь пристроившись к трефу, Пик достал из пачки одну салфетку и принялся оттирать результаты их буйств с живота того. Она всегда была холодной, но в эту минуту почему-то особенно; однако в комплексе с этими заботливыми руками холодные мурашки даже не смели вновь поражать его.       — В душ с утра сходим. — тихо слетело с уст фиолетововолосого.       Убедившись, что больше ни одно белое пятнышко не покрывало Зонтика, король отбросил грязную салфетку вдаль, смотря прямо в расслабленные глаза.       — А сейчас… — он сделал небольшую паузу, — нужно поспать.       Закончив предложение, восьмой расположился рядом с меланхоликом, поднимая одеяло и накрывая их обоих. Он нащупал его мягкую руку и схватил в свою, по сравнению с ним, сильную.       Тепло. У двоих по телу разлилось непонятное тепло, которое в силу усталости так и осталось согревать их внутри, не выходя наружу.       — Д-доброй ночи, — прошептал шестой неловко, но при этом искренне и мило улыбаясь, закрывая глазки.       В ответ Пик его только сильнее прижал, и, кажется… Тоже слегка улыбнулся. Но теперь это видели только убаюкивающе светящие звезды в ночном небе.