𝙘𝙞𝙜𝙖𝙧𝙤.

гипноз ненависти и привязанности

12 декабря. 1991. Зябко. Руки его дрожат от холода. Он судорожно пытается вновь и вновь большим пальцем прокрутить злосчастное колесико зажигалки. С раза пятого получается, Андрей подносит к огоньку сигарету и нервно затягивается. Каждое его движение преисполнено какой-то слепой яростью, волнением. В воздухе, набирая обороты, грациозно вальсируют снежинки, крупные хлопья медленно и лениво касаются мерзлой земли. Юный Князев стоит на балконе и равнодушно посматривает на отдаленное шоссе, по которому резво проносятся авто. Голени покалывает от ледяного ветра, немудрено, ведь он в шортах, а весь город уже добротно припорошен легким инеем, зима вовсю дает о себе знать в Питере. В доме оглушительно играют Dead Kennedys, «California Uber Alles», кажется. Однако тут этого не слышно. На балконе звук крайне нечеток и замылен. Горьковатый вяжущий привкус табака тут же появляется на языке и стенках горла, но никотин, пожалуй, успокаивает. Так и до фильтра докурить не составит труда. Он входит, закрывает за собой дверцу балкона, оглядывается и заостряет внимание на товарище, что валяется скрючившись посреди комнаты на ковре. Князь бьет по проигрывателю, дабы тот затих. Воцаряется тишина. Теперь слышно только, как ржавый кран неугомонно досаждает, капает на кухне, покрывает раковину новой порцией рыжего налета. Рядом с Михой скомкан черный свитер Андрея. «Он нюхал его? В обнимку с ним спал, что ли?» — думается ему. Мерзко. Какая-то чересчур пидорская подоплека вырисовывается. Андро немедля подходит, раздаются его громкие громоздкие шаги, он садится на корточки близ Горшка. — Меня не было шесть минут, уёбище. Какого хрена? — Миха ощущает, как в него тыкают пальцем, назойливо пытаются разбудить. Миша бормочет что-то совершенно невнятное, нелепое, но, несмотря на это, Андрею в итоге удается разобрать в его пьяном «ыыаэееоаа»  что-то среднее между «иди нахуй» и «отъебись». — Слышишь, я к тебе обращаюсь! — Андрей, бля. — от сильного удара в плечо Горшенев невольно приподнимается, мысли вяжутся в клубок, их то тысячи, а то и не одной. Он даже не в состоянии поднять веки, которые, по ощущениям, увеличили свой вес раз в десять уж точно. Голова гудит. По вискам бьет так, будто Миша без единой передышки поднялся только что на этаж двенадцатый по лестнице. Будто молоток в башке взбунтовался и бьет теперь то туда, то сюда безжалостно, как какой-то перпетуум мобиле чертов. — Что ты тут устроил?! От тебя перегаром несет! — Андрей замечает, что на столе, заваленном изрисованными тетрадями, мерцает начатая бутылка дорогого родительского рома и стакан с янтарно-дегтярной жидкостью. — Твою мать. Ты еще и нажраться успел. — Князь вскакивает, берет бокал и через силу выпихивает в себя оставшийся алкоголь заместо друга. Терпкий напиток тут же дарит ощущение тепла внутри, он обволакивает, обжигает весь пищевод и заставляет жмуриться. — Давай поднимай свою тощую задницу, черт побери! — пинает он приятеля в бок. Тот только мычит несуразно, ему все безразлично, даже если случится ядерный взрыв, второй Карибский кризис — ему будет откровенно похуй, он не шевельнется. Андрей это знает. И в итоге решает оставить этого пьяного утырка отлеживаться дальше. Юноша потупляется. Затем с каким-то потухшим разочарованием глядит на Миху. Ломается. Ему противно от собственных домыслов, от фантазий, что никоим образом не поддаются оправданию. Нельзя оправдать его самого. Этому тупо нет оправдания, как он думает. Волосы эти Михины…взъерошенные…неправильные такие. Их хочется касаться постоянно, трогать, наматывать и зарываться в них пальцами. Хочется их за ухо заправлять ему, трепать изнеженно. И веснушки эти тоже неправильные! Так разбросаны хаотично, а летом их еще больше бывает, и они выцветают зачастую. Он весь неправильный. Неидеальный. И это чертовски привлекает, это делает его особенным. Пол холодный. Андрей это понимает, а еще он понимает, что Миша по этой причине явно мерзнет сейчас. Бред. Почему он так жалеет Миху, почему эмпатия и сочувствие сейчас словно соляк исполняют на струнах его души? Так беспощадно причем исполняют и мастерски, как ни один Брайан Мэй в жизни не исполнит. Князь накрывает большое тощее тело пледом. Долго и пристально смотрит, пока тот не приоткрывает свои сонные глазенки. Миша сквозь густые ресницы видит размытый силуэт, чуть улыбается и сам того не замечая, сонливо выдает: — Ты...я...дышу тобой, Андрюх…— фраза звучит обрывисто, чуть гнусаво и явно неосознанно. Ну, по крайней мере, насчет последнего Андрей уж точно не уверен. Он огорошен, взбалмошность вот-вот им овладеет, он не контролирует себя. Замешательство. Первобытный страх. Робость и гнев. Какой-то невъебически странный коктейль эмоций побуждает Князева застыть в пошатывающемся, чуть сгорбленном положении посреди комнаты. Чувства резко обострились, достигли апогея, стали исключительно важными. Тебя как будто бросили с высоты на асфальт, ты упал грудью, из легких к чертям выбило весь воздух, невозможно дышать. Все ныне происходящее вдруг становится крайне важным, чтобы просто закрывать на это глаза и игнорировать. Ему изо всех сил хочется ударить этого придурка, потом ударить себя и удариться в слезы. Щеки Князя предательски начинают заливаться легким багрянцем. К горлу подступает ком, кадык подрагивает, со связок пару раз слетает притупленный щелкающий звук. Что за животный страх? Это не похоже на «бей или беги», точно нет, но адреналин начинает разноситься по крови с адской скоростью, складывается впечатление, будто сердце сейчас напрочь вылетит из грудной клетки, предварительно раздробив каждое ребро с особой безжалостностью. У переносицы гадко щиплет. Конечно, он отрицает. До последнего. Он даже не хочет это как-то обдумывать, развивать эту мысль дальше в своих мозгах, которые уже вовсю кипят от непрерывной рефлексии. По-хорошему, он должен бы прямо сейчас наорать на Мишу, пару раз прописать ему по морде, вышвырнуть его, пусть и в сомнительную погоду, и никогда более не вспоминать, удалить все его контакты. Но он не может. И в нем играет не чувство долга, он его не выгоняет не потому, что он ему за многое «должен», а потому, что нечто гораздо большее попросту не позволяет ему так поступить. Андрей терпеть не может всех этих пидрил, они его вымораживают, донельзя выводят из себя, да ведь они с Горшком постоянно с них угарали и помоями были готовы облить! Нет. Андрюха не из этих. Он точно не из этих, так ведь?

отрицание, гнев, торг…

Князь усердно трет мочалкой точеные угловатые плечи. Теплые струи воды извилисто стекают по ключицам, торсу и ногам. «...дышу тобой, Андрюх...» — эта фраза отчеканивается в памяти точно станком, как монета, рисунок которой уже неизменен и останется навсегда. Эти слова поставлены на повтор, они не могут просто взять и забыться, просто взять и улетучиться без какого-либо значения. А они ведь имеют значение, пусть и сказаны в нетрезвом виде. Мочалка падает. «...дышу тобой...». Сука. Как же паршиво. Андрей  начинает бить костяшками стену, что состоит из белоснежных влажных плит, он наносит столько ударов, сколько слогов в этих гребаных словах. Сам проговаривает раз за разом и бьет. Бьет столько, сколько повторяется. А повторяется бесконечно. И сильно так еще бьет, будто не чувствует боли совсем, будто моральная боль уже давно перевесила физическую во сто крат. Андрей не останавливается до тех пор, пока насыщенные бордовые дорожки не начинают устремляться отвратными слизняками вниз. Он сползает по этой же стене, царапает ногтями кожу головы. Андрей презирает этих размалеванных геев-спидозников, он презирает все, что с ними связано, презирает их чувства, что кажутся ему чрезмерно поддельными и дрянными, презирает их нравственные и моральные ориентиры. Он презирает себя. Под ногами иногда поскрипывают шаткие обветшалые доски паркета. Вновь Миха в позе эмбриона, все спит непробудно, невинно, как младенец, надув пухловатые губы. Больше всего на свете хочется его обнять. Поцеловать невесомо в кудлатую макушку, согреть еще сильнее. Нельзя. Это как табу, страшнейший грех, но тогда почему так хочется от и до пройти весь процесс этого грехопадения? Стул скрипит еще сильнее. Андрей на нем развалился, уперся локтями в ручки, сильно сдавливает черепушку по бокам ладонями, как в тиски. Он вслушивается в это непрекращающееся капанье крана, метель, что уж совсем разгуляться решила, в тяжелое дыхание Горшка. За окном Солнце озаряет алым багром хрущевки, оно умудряется просачиваться даже сквозь снежные свинцовые тучи, поэтому окна поблескивают ярко-малиновым. Да и все в целом такое ярко-малиновое, персиковое, снег в том числе, складывается впечатление, будто прямо сейчас армагеддон настанет. Однако, почему-то, в такой момент на ум приходят только строки Фета. Шепот, робкое дыханье, трели соловья…

пусть любовь — убийца

Мишка отпивает от греющей ладони кружки, он сидит напротив товарища и ловит на себе его недоумевающие косые взгляды. Аж кипятком в такие моменты обдает, тремор начинается, а нога под столом тревожно дергается. У Андрея цвет радужки как стекломой, этот полудрагоценный оттенок смотрится очень неестественно на фоне его воспаленных глаз. «Он плакал?». Почему именно в его чертах лица, в его взгляде Миша так стремится найти умиротворение? В них, скорее, найдешь бурю, шторм, но никак не спокойствие. Хотя…ведь и в буре есть своеобразный покой, верно? Чертова тишина. Она так давит…давит и этот потолок, и эти стены. Все. Сам все расскажешь, сам все секреты сокровеннейшие вывалишь, тишина любых пыток страшней, страшней дула у лба. — Андрюх, нормально все? Смотришь так… — Как? Чертила, еще и подкалывает. Ведь знает же все, небось, и так от этого тошно, а он смеется. — Фигово. Брови Князя делаются нахмуренными. Ему теперь не до шуток, он будет говорить серьезно. И от осознания этого становится еще страшней. — Че свитер-то мой на полу делал? Горшок мнется. Ерзает. Ну конечно, не скажет же он, что прижимался к нему, вóрот нюхал, носом в него утыкался. Что Андрея проецировал, которого так ему не хватает катастрофически. Не скажет же он, что на него запах сигарет этих и одеколона едкого сильней всякого наркотика действует. Не скажет. От этого и мнется. — Д-да я под голову положить его хотел, наверное. Сам не помню. — врет. Многое он действительно не помнит, похмелье еще злую шутку с ним решило сыграть, но он отчетливо помнит этот гребаный свитер. Миша похож на лань. Попавшую в капкан, осознавшую, что сейчас свершится над ней расправа. Когда Горшок щурится, белок его глаз полностью словно исчезает, это придает такой животной глубины, будто он реально просит пощады, чуть ли не плачет. И слов не нужно, эти ореховые глазки все за себя сами говорят. Андрей, правда, ловит эту схожесть не намеренно, оно само. — Ладно, Миха, курить пойдешь? —Горшок лишь кивает. Он не может не согласиться, это что-то из разряда «да или да?», выбора нет, поэтому он встает и плетется следом. Морозная прохлада обдает лицо, шею, кисти. Снег все никак не перестает идти, он на зло словно это делает. — Я вчера сказал что-то не то, да? Что-то хреновое вытворил? — Миша прям следователь, решил устроить настоящий допрос о себе, обычно, ему дела нет до своих поступков в нетрезвом состоянии, а тут прям паника, что ли. — Молодец, Коломбо. — язвительно выдает Князь, стряхивая пепел и выпуская густое облако дыма. И улыбается после этого он так желчно, задумал явно что-то. Андрей и бровью не шевельнет, каждая его мышца и жилка на лице в изобилии содержат чрезвычайно наигранное, пугающее спокойствие. Он нарочито пытается вызвать в друге безысходную виноватость, так зачастую делает мать с непослушным егозливым ребенком. Параллельно он достает сигареты — сразу две, но руки трясутся. Как бы всю пачку не просыпать. Они закуривают от одной зажигалки. Оба подносят сигареты, смотрят друг на друга. На коже поблескивают уютные оранжевые пятна от света. Кончики сигарет наконец дымятся. И тогда Горшенев не выдерживает. — Да в чем я, блять, провинился-то? — Проехали. Объясни мне лучше, — теперь роль следователя невзначай перетягивает на себя Андро, но ему это даже нравится, так забавно играть порой на чужих нервах. А еще забавней заходить с козырей. Не миндальничать совсем. — ты вчера сказал, что…— да не может он это просто так взять и произнести вслух, ему самому говорить об этом невыносимо, он как шестиклассница, что только о сексе узнала и никому ничего не говорит. Потому что неловко. Потому что боится. Но Андрей уже не может, он устал от этих эмоциональных качелей: гнев - оторопь - потерянность. А может, он внутренне злится сейчас, потому что не хочет демонстрировать своего истинного лица? Не хочет показывать, что грусть скрывается за этой черствой маской? — Что я вчера сказал? — Что…дышишь мной. — он говорит это быстро, сплевывает слова как что-то неприятное. На мгновенье он даже зажмуривает глаза, ожидая дальнейшей реакции собеседника. Черт. Долбаный кашель от этого дыма. Как не вовремя Миша поперхнулся. Что делать? Опять лгать? А если раскусит? Да тут не отвертишься уже… — И что? — «И что?!» — мысленно повторяет ором Князев. Горшок не отрицает, не уворачивается, не отвечает уклончиво, а выдает лишь надменное «И что?»?! — Блять, прикалываешься? Объясняйся давай! Как это понимать? В кого ты влюблен?! — это «и что» срабатывает как нажатие на спусковой крючок. Все, Князя не остановить. Он — воплощение экспрессии, облако, что бьет одновременно и громом и молнией. Живое противоречие, неоднозначность. Он — то самое «лихо», которое уже довели. В ушах звенит тоненько и пискляво. — Да угомонись! В тебя! В тебя, идиот, я влюблен! Не видно!? Можешь на месте меня хоть кувалдой прибить, а можешь нахуй пойти со своими гомофобными выебонами! Доволен?! «Вполне» — отвечает себе Андрей в уме. Они оба громко и сбивчиво дышат, внутренне торжествуют, потому что правда теперь вскрылась. — Я в тебя тоже, на самом деле…— признает таки Князь. Уголки губ его приподнимаются. Он смотрит вдаль и жаждет чего-то. Миша хватает его ледяную руку, Андрей даже не противится. Лишь взгляд на свой объект обожания переводит. Больного обожания. А потом пялится на их руки, что уже в замке, переплетаются худощавыми пальцами. Тогда Княже еще сильнее сжимает Мишину ладонь. Он понимает, что главный барьер уже пройден. — Может, пойдем «Мушкетеров» пересмотрим? Как…ну ты понял, парни(?) типо…— Горшок сначала замирает. «Что он только что предложил? Нет, погоди-ка, он предложил ЧТО?». От Андрея он такого не ждал уж точно. Потом Миша начинает заливаться смехом, теплым, искренним и заразительным. Узнаваемым везде. Андрей лишь цокает и закатывает глаза. В темных прядях Миши путаются и быстро тают снежинки. Такие, как кажется, острые эти снежные хлопья. Это происходит так неожиданно, ни одно землетрясение или цунами так не начинается. Но Миха набирается храбрости и таки целует. Целует неумело, неопытно, по-детски, но целует. У Андрея аж сигарета падает и продолжает тлеть. Даже на снегу. Князь тоже в этом навыков не имеет, но он непритворно и непременно хочет ответить взаимностью. Он даже пытается покусывать нижнюю губу Миши, она всегда его влекла и казалась безумно мягкой. Ожидания оправдались. Это выглядит смешно. И, конечно, мило, черт возьми. Они отстраняются. Да, вяжущий привкус табака после поцелуя не так уж и плох. — Давай кассету вставлять, придурок. Я весь задубел уже. — завершает Андрей.