Wicked Game

— Замечали горбинку на носу Хайтама? Архитектор сидит прямо под дневным, низким солнцем и от того слепит золотом кудрей, мягко струящихся по плечам и раскрасневшимся от духоты щекам. Золотые барашки путаются с красными бусинами, пёрышками и заколками, которых стало ещё больше, чтобы удерживать новую длину волос. Они богато ниспадают аж до лопаток, благодаря своему объёму напоминая гриву льва. В лоснящихся прядях без единого залома и сечения нет и намека на прежние сухие и наспех остриженные волосы, что были ещё пару лет назад. С тонким обручальным кольцом на пальце Кавех и вправду расцвел, теперь напоминая заласканного львёнка. — Ну да, я его морду уже лет шесть вижу, сложно нос не заметить. Сайно звякнул бокалом вина об дружеский и пригубил, параллельно шурша колодой карт. Тигнари, до этого мягко перебиравший его волосы, явно заразившись этой расслабляющей привычкой от секретаря, теперь тоже поднял заинтересованный взгляд. Архитектор весело фыркнул и отпил кофе, крутя стакан тонкими изящными пальцами, тем самым заставляя кубики льда биться о стеклянные стенки. Лёд оказался одной из тех удачных идей, что быстро приходятся всем по вкусу. — Ну, не томи, — Лесной страж отвлёкся от негодования на плохо растасованные карты и ловким движением руки вытащил пару красных заколок из густой шевелюры Кавеха. Тот скорее удивлённо, нежели с возмущением, уставился на него. Тигнари простым движением закрепил свою чёлку на макушке, пытаясь хоть как-то облегчить дискомфорт, вызванный жарой. — И как ты только с распущенными ходишь? В такую духоту на них только вешаться. Сайно хохотнул и отбил ход, плавно покачивая бокал в руке. — Поменьше смейся и с Кавеха пример не бери; ему наш дорогой секретарь из пустыни шёлковых рубашек напривозил. В таких можно даже в самое сердце саванны выйти и не сварится заживо, а ты полуголый сидишь, да ещё и с вином. Тигнари, явно разморённый и уставший, выплеснул всё волнение на Махаматру одним потоком слов, в то же время колдуя на его волосами, цепляя заколки в попытках сделать подобие пучка. Архитектор отвёл взгляд от друзей и легонько погладил край рубашки, улыбаясь. В ней действительно было не жарко, даже с такими длинными волосами; Хайтам явно постарался облегчить ему страшную жару, охватившую Сумеру с наступлением лета. Теперь даже не жалуется на волосы в еде и раковине, — боится, что Кавех не выдержит зноя и его нытья и решит избавится от части длины. А волосы его он любит, хоть и трещит, что они повсюду. Странно, почему ему не понравился шикарный, золотой и толстый волос в утреннем кофе? Архитектор всегда умывает руки и полностью капитулирует в этом вопросе. Если бы мужу что-то в его шевелюре не нравилось, он бы их собственноручно не заплетал по вечерам в косу, не расчёсывал с утра и не впихивал бы вечно новые маски для укрепления корней и прочего. — Так что там с носом? Тигнари наконец отлип от своего ненаглядного и теперь сдерживал порывы смеха от гнезда на его голове. Появившегося из-за его лучших побуждений, к слову. Сайно же совершенно не обращал внимания на кривой, спадающий на бок небрежный комок, только отдалённо напоминающий пучок и держащийся на паре красных заколок. Он выиграл партию, и этим было всё сказано. Победа была, правда, скорее по причине невнимательности стража, увлёкшегося сооружением причёски, и рассеянности архитектора. В последнее время они стали играть куда лучше, и как в прежние времена просто так обыгрывать уже не удавалось. — Носом? Ах, да, точно, нос. Для поддержания разогревающей интерес паузы Кавех еще раз пригубил кофе. — Хайтам остался в прохладе дома из-за сморившей его жары, отправив тебя обедать в Пуспу, а ты теперь, не находя себе места от волнения, не можешь не заговорить о нём? — Тигнари прищурился, ухмыляясь, и начал раскладывать столовые приборы. — Я принесу ему еды! Ничего с ним там не случится, полежит на диване с компрессом на голове и отойдет; дома не так душно и… — Да, Кавех, мы поняли. Это шутка была, если что. Слышишь? Шут-ка. Сайно протянул последнее слово по слогам, стараясь сбить пыл друга, которого явно ела совесть за то, что он оставил мужа дома. Хотя никто, собственно, кроме Кавеха проблемы-то и не видел. Хайтам сам попросил его пойти и пообедать где-нибудь, так как сил готовить ни у кого не было, а у него лично аппетита совсем не было. Какой прок Кавеху сидеть рядом с ним, зазря пропуская приём пищи? Аль-Хайтам, может, и чувствителен к жаре, но ничем, кроме повышенного раздражения и усталости, не страдает, а значит, в постоянном уходе не нуждается. Ему и так были оставлены несколько кувшинов с холодной водой, и сделан прохладный компресс. — Не надо оправдываться, Кавех, всё в порядке, я ведь только шутил, — Тигнари кивнул в подтверждение своих слов и тяжко выдохнул. Как бы хорошо Хайтам не влиял на самочувствие Кавеха, вина не спешила расставаться с ним полностью, хотя был явно виден прогресс. — Ну так что с носом? — Ах, да, вы видели эту шикарную горбинку? — Кавех мечтательно улыбнулся, сияя при упоминании мужа. Тигнари цокнул языком и, закатив глаза, потянулся к бокалу Сайно, явно нуждаясь в поддержке градуса. — Ты хотел рассказать нам, как любишь форму носа Хайтама? — Генерал махаматра вскинул брови и сдул мешающий волос. — Я люблю Хайтама и его формы целиком. Кавех легонько пнул друзей под столом. Тигнари подавился вином и пуще прежнего закатил глаза. Даже у Сайно кончались идеи, а шутки не приходили. — Тогда зачем ты начал этот разговор? Допивая кофе и звонко ударяя стаканом по столу, Кавех вернул прежнее выражение удовольствия на лице и победным голосом выдал: — Хотел похвастаться, что приложил к этому произведению искусства руку. — Ты хотел сказать: приложился к его лицу, что-ли? Присел, может? Сайно не сдавал позиций. Его не сломила ни жара, ни одухотворённый монолог. Что-то должно оставаться неизменным, и, как страж порядка, он взял это бремя на себя, воспевая дань вечности в своих непрекращающихся шутках. Тигнари рассматривал блики на полу, его выдавал только дергающийся край уха. — Это зависть, что вы с Тигнари такого не проворачиваете? — Так я был прав? На звон в дальнем углу террасы обернулись все. Тигнари шлёпнул хвостом своих нерадивых друзей, попутно сметая все со стола. Сайно и Кавех ошалело уставились на него, комично смотрясь в падающие, медленно кружащиеся карты «Призыва семерых», подброшенные ударной волной в воздух. Архитектор пару раз моргнул и в воцарившейся тишине наконец произнес: — Нет, я сломал ему нос, когда доказывал точку зрения в споре. На звуки падающего со смеху генерала не обернулся никто. Хвост лесного стража повис, а вместо ушей начал дёргаться глаз. — Высокие отношения, — Тигнари произнёс это с нажимом в конце и покосился на выход. — Он пытался доказать, что цель оправдывает средства! Ты можешь в это поверить? В каком веке мы живем? По-моему это было и так ясно раскрыто не в одном произведении. Да обладая базововыми гуманностью и эмпатией, можно понять, что это ошибочное мнение! Щеки архитектора пуще прежнего покрылись румянцем, пока он в запале доказывал свою правоту. — Цель оправдывает средства, а у тебя ни средств ни цели, — раздаётся бархатно-насмешливо за спиной, прямо на месте солнца. Рука с точно таким же как и Кавеха кольцом тянется к светлым прядкам, накручивая на палец; Аль-Хайтам наклоняется ближе и целует их. Кавех вздрагивает и поворачивается к мужу, уже подняв брови и приоткрыв рот, но не успевает ничего сказать. — А я думал, ты стыдишься этой истории. Мои воспоминания свежи. До сих пор помню, как ты слезно умолял тебя простить. Кавех задыхается от негодования, но тут же прерывисто вздыхает, когда муж тепло целует его в висок, легонько дуя, и кладет тяжёлые ладони на плечи. — Но на самом деле мы квиты, — Хайтам позволяет кончикам губ приподняться в улыбке и ловко выуживает заколки из кудрей, заставляя локоны рассыпаться по спине и плечам золотым водопадом. Сайно, выползший из-под стола, до этого крепко державший ногу Тигнари, желающего уйти подальше от этой уже становящейся романтической комедии в пяти актах, теперь привычно сидит с бокалом и, посмеиваясь, спрашивает: — И что же такого ты просил взамен на целостность своего носа? Хайтам скользит грубой ладонью ниже, невесомо очерчивает контур выступающих ключиц, гладит нежную кожу шеи и проходится подушечками пальцев по стыдливым щекам, прячущимся за мягкими локонами. Кавех смотрит на него из-под ресниц и растрёпанной челки, незаметно склоняется ближе к родным рукам, но голову не поднимает, и тут же недовольно ворчит. Хайтам мягко тянет его за щеку, привлекая внимание, и, довольный реакцией, тут же наклоняется и прижимает к себе, сминая губы в лёгком поцелуе. Не спешит отстраняться, ловит чужое горячее дыхание, смотрит на румяное лицо и ещё раз мимолетно клюет в розовые губы, наконец распрямляясь, оставляя ладони на щеках. — Ничего. Я ничего не просил. Он без спроса сломал мой нос, я без спроса украл его поцелуй. Тигнари, кажется, уже не удивлен. Сайно присвистывает и бросает что-то про то, что за первый украденный без спроса поцелуй можно не только нос сломать. Хайтам улыбается, — на щеках его появляются ямочки, — и большим пальцем гладит кожу, покрытую румянцем. — Это было очень взаимовыгодно. К тому же, если бы не это весьма соблазнительное условие, я бы сломал тебе что-нибудь в ответ, но, как видишь, ты цел, а значит предложенное взамен меня вполне устроило. Кавех задушенно пищит что-то в ответ, но быстро сдается, просто хватает тискающую руку и тянет на себя, переплетая пальцы и вскакивая из-за стола. — Раз тебе лучше, мне пора, думаю, — Кавеху, кажется, и впрямь стыдно. Хайтам лишь хмыкает, и, поудобнее перехватывая чужую ладонь, идёт прочь, бросая вслед прощания. Уже на выходе из таверны Тигнари слышит скомканные вопросы Кавеха, тихо спрашивающего, точно ли было достаточно его извинений; он понимает, что сложно простить кого-то, кто ломает носы, да и к тому же очевидно, что физическое насилие это не здорово и, кажется, много ещё чего. Аль-Хайтам, пребывая в полном спокойствии, заверяет, что такая сделка не могла быть обидной и ещё раз целует напоследок. Кавех был молод и пылок в попытке доказать свою правоту. У Хайтама не было и шанса устоять перед распалённым причитающим Кавехом. Он проиграл эту битву и ни о чем не жалел. А горбинка на носу всё равно его красила.