С его стороны

      Если бы у Джисона спросили, за что он ненавидит Ли Минхо, он бы до конца своей жизни не закончил перечислять причины. Эта ненависть, казалось, была осязаемой и вполне могла отделиться от Хана, став отдельным человеческим существом. Он вел бы с ней беседы длиною в вечность, где темой был лишь Минхо и его невыносимый характер. Времени до того, как эта ненависть поглотила сознание парня, будто бы и не существовало вовсе. И даже если это звучит излишне драматично, для Джисона все было именно так и никак иначе. ***       Стоя за стойкой в большой и светлой кофейне, темноволосый бариста яростно натирал вафельным полотенцем ни в чем не повинный стакан. Выражение лица парня никак не соответствовало уютной атмосфере заведения. Будь начальник на месте, ему бы обязательно прилетел выговор. Его счастье, что сейчас на смене были только он, его друг и пара стажёров. Время от времени брюнет бросал косые взгляды в сторону шумной компании, что расположилась за длинным столом в углу кофейни. Самый громкий из них — пепельный блондин с правильными чертами лица — получал заметно больше испепеляющих взглядов, нежели все остальные. Чем громче смеялся блондин, тем сильнее парень за стойкой заталкивал полотенце в стакан, вероятно, представляя, что на самом деле запихивает полотенце в рот шумного юноши, а звучащий тонкий скрип чистой посуды — его предсмертные хрипы. — Хватит злобно хихикать, Хан Джисон. У тебя такой взгляд поехавший, что хочется в дурку позвонить, — пинает парня по лодыжке долговязый блондин. Джисон на секунду замер, пытаясь успокоить разбушевавшуюся фантазию. — Чонин, можно я им кофе сварю? — Хан чуть наклоняет голову, невинно хлопая длинными ресницами. — Нет, — отрезает блондин. — Я помню, как ты плюнул в кофе Минхо полгода назад. Даже близко к их напиткам не подходи. Выражение лица Джисона меняется в ту же секунду, он демонстративно закатывает глаза, фыркает и продолжает яростно натирать стакан. Отрицать то, что он действительно разок плюнул в проклятый айс американо с мятным сиропом шесть или семь месяцев назад, было бессмысленно. Однако Хан искренне не понимает, почему до сих пор вынужден выслушивать нравоучения друзей по этому поводу. Плевок в напиток — невинный жест. Подлей Хан в стакан яд, ещё можно было бы хоть как-то понять их негодование. Если быть до конца откровенным, то и убей он этого шумного выродка, то скорее бы оказал услугу всему человечеству роду. За плевок ему в кружку награждать должны, а не осуждать.       Джисон кивает собственным мыслям, нашептывая под нос: «Да-да. Спасибо должны сказать», а его друг лишь крутит пальцем у виска, берет в руки поднос с напитками и направляется к тому самому столику. Когда Чонин подходит к столу, шумная компания ненадолго замолкает. Первым голос подает тот самый Минхо. — Привет, Нинни. Надеюсь, что твой зверёныш не подсыпал мне яд в кофе, — играет он бровями, кинув мимолётный взгляд в сторону стойки. Чонин, прикрыв глаза, делает глубокий вдох и натянуто улыбается вместо ответа. Он молча переставляет стаканы с подноса на стол, пока пепельный блондин продолжает отпускать неуместные, но совершенно безобидные шуточки в адрес Джисона. Хан издалека настороженно наблюдает за происходящим. Компания слишком далеко, чтобы он смог разобрать хотя бы слово. Минхо как назло снизил децибелы разговора, но это не мешало разуму брюнета рисовать ужасные картины, преувеличивующие все происходящее: и смеется Ли как-то злобно; и смотрит угрожающе; и жестом показывает друзьям, что несчастного Чонина нужно то ли избить, то ли ещё более страшным способом искалечить. Хану трудно что-то предъявить собственному ходу мыслей. Ведь с самого детства он убежден, что подобные Джисону — люди из бедной семьи, существуют лишь для того, чтобы ненавидеть рождённых с серебряной ложкой во рту детей богатых родителей, кем и является Ли Минхо. Пропасть между ними настолько велика, что даже удивительно, как на протяжении многих лет Джисон так трепетно оберегал свою ненависть. Они могли давно забыть о существовании друг друга, если бы хоть один из них этого захотел. Миры, в которых они живут, настолько разные, что им не составит труда никогда и нигде не пересекаться. Все это началось слишком давно, чтобы они смогли отпустить старые обиды.       В старших классах Минхо и Джисон учились в одной школе для мальчиков, где почти все ученики попадали под категорию: «Ты знаешь, кто мой папа?» Небольшой прослойкой этого общества выступали льготники, что поступили благодаря исключительным способностям и успехам в учебе. Но Джисон не был богатым или достаточно умным, чтобы здесь оказаться. Ему просто повезло. Можно сказать, он попал сюда «по блату», что в какой-то степени роднило его с богатенькими детишками, которых он так презирал. Старая подруга его матери была директором данной академии и предоставила их семье бюджетное место в виде подарка. Подарка, о котором Хан никого не просил. Перспектива рвать жопу ради того, чтобы быть признанным высшим обществом его не прельщала, поэтому в академии он держался достаточно отстраненно. Долго парень был белой вороной среди одноклассников, и лишь спустя какое-то время он смог сформировать круг общения, в который входили его одногодки Чан и Чанбин и парень на год их младше — Чонин.       На каждый год обучения школа выделяла два бесплатных места. В классе Джисона первое принадлежало ему, второе как раз и досталось его будущему другу — Бан Чану. Поначалу, Хан обходил его стороной, так как считал, что нормальный человек не станет тратить время на поступление в эту «академию мечты», но в какой-то момент смягчился. Джисона мучила совесть, когда он видел, как сильно Чан вкладывался в учебу, в то время как сам Хан и палец о палец не ударил, чтобы получить бюджетное место. Бан выглядел так, будто за поступление ему каждую ночь приходилось продавать свою жопу директрисе, но даже этого хватало лишь на девятое место в школьном рейтинге. Как-то само собой получилось так, что проснувшись однажды утром, Джисон понял, что всё своё время проводит рядом с Чаном. Для себя он оправдывал это тем, что просто боится, что "зубрила кони двинет от переутомления"; но в глубине души чувствовал, что они с Чаном похожи больше, чем кажется на первый взгляд. Например, они оба одинаково ненавидят богатеньких учеников академии. Чем темнее становились синяки под глазами Бана, тем ярче пылал в них огонь первобытного гнева. Гнева, благодаря которому, Хан и понял, что нашел себе в классе настоящего соратника. И вот настал день, когда Чан действительно свалился в обморок посреди коридора. Джисон героически дотащил его на себе до медкабинета, что и стало отправной точкой их дружбы. Со вторым другом, Чанбином, всё было немного иначе.       Узнать в этом коротышке сына владельца корпорации «Со» — было задачкой не из легких. Чанбин выглядел так, будто по вечерам отжимает кошельки у богачей за гаражами, но уж точно никак не является одним из этих самых "богачей". Плюс ко всему он учился в параллельном классе и редко появлялся на занятиях. Джисон впервые столкнулся с ним у школьных ворот. Чанбин, одетый во всё чёрное, стоял у выхода и на десятки метров вокруг себя источал угрожающую ауру. Учащиеся, завидев его, моментально разворачивались и уходили в противоположную сторону. Джисон же, поразмыслив, что даже если у него и отожмут кошелёк, то скорее подкинут денег из жалости, уверенно направился в сторону мрачного парня. Терять ему всё равно нечего, а обходная дорога до дома займет слишком много времени. Коротышка, заметив бесстрашие Хана, опешил от такой дерзости и сильнее свел брови к переносице, в попытке придать лицу более суровый вид. Хана, в свою очередь, это ни капли не смутило, и он спокойной походкой продолжил идти в нужную ему сторону. Это был далеко не первый раз, когда кто-то пытался помешать ему заниматься своими делами или донимал из-за отличного социального положения. Поэтому парень был морально готов к печальным последствиям своего дерзкого поступка, однако Со Чанбин не проронил ни слова. И с того дня началось что-то странное. Этот хмурый низкорослый пацан начал везде ходить за Джисоном и Чаном: сидел с ними в столовой, занимался в библиотеке после уроков — он буквально стал их тенью. Изредка вставлял в их разговор пару фраз. Дошло до того, что однажды он прислал Хану в какао какой-то странный мем про качалку. Как вскрылось позже, Со всё это время считал, что является частью их компании. Чанбину понравилось, что они не шугаются его, не пытаются подмазаться к деньгам его семьи, да и вообще мало похожи на остальных ребят в школе. Последним был Ян Чонин. Он присоединился к компании на год позже. Если присоединением можно называть насильственное втягивание. Чан, Чанбин и Джисон просто решили, что непременно должны помочь адаптироваться новичку, который пройдет на льготное место в следующем году (хотя бы одному из них). Так сказать, взяли на себя роль спасателей, что выручают «даму в беде», а следом скрываются за горизонтом. Этой несчастной «дамой в беде» и оказался Чонин. Сначала он даже подумал, что это местные головорезы, которые решили украсть его и продать на органы. Однако стоило младшему увидеть под черной косухой Со розовую футболку с милым поросёнком, выложенным стразами, страх сам собой отступил, и он не заметил, как стал неотъемлемой частью их «льготной тусовки».       Компания держалась дружно, всё было крайне комфортно для самого Джисона, потому что никто не пытался завести с ними лишнего диалога из-за отпугивающего образа Чанбина; Чан, хоть и нехотя, но всегда помогал с учебой; а с Чонином можно было весело провести время. Их с Джисоном вкусы во многом совпадали. Они долго жили в идиллии маленькой гармоничной группы, пока её не разрушил Ли Минхо — их с Чаном одноклассник. Из-за каких-то событий в детстве он пропустил год учебы и вернулся позже. Так что Минхо был чуть больше, чем на год старше Хана, но зачислен в его класс. Сначала Джисону даже показалось, что парень хочет быть частью их компании. Ли часто прислушивался к их разговорам, всячески выражал заинтересованность и взглядом пресекал попытки своих шестерок шутить об «альянсе нищенок». Событие, которое разрушило жизнь Джисона и положило начало их бесконечной вражде, произошло ранней осенью.

***

      Хан навсегда запомнил тот день. Он с трепетом ожидал занятия с репетитором по математике. Предмет этот он знал плохо, да и вообще не был заинтересован в учебе как таковой, но родители всеми силами пытались подтянуть сына для поступления в университет. В итоге один из студентов престижного вуза, в который по их планам и должен был поступить Джисон, согласился заниматься с ним бесплатно, чтобы поднабраться опыта в репетиторстве. Студента звали Минхёк. К тому моменту он был репетиром Хана уже больше полугода. Джисон не пропускал ни одного занятия с ним. Прогуливать парню не позволяли две вещи: совесть (родители из кожи вон лезли, чтобы найти репетитора!) и то, что этот самый репетитор был чертовски привлекателен. Джисон поймал себя на этой мысли, как только Минхёк переступил порог их дома. С каждым занятием эта мысль становилась всё более навязчивой, постепенно заполняя собой сознание парня. Совершенно точно это была первая подростковая влюбленность. Такая, из-за которой невозможно сосредоточиться на домашнем задании, а воздух в комнате сквозит напряжением. Душно. Сухо. Хочется открыть окно, пустить в комнату немного кислорода, чтобы немного уменьшить давление в груди, затем упасть на спину, закрыть лицо руками и несколько долгих минут учиться заново дышать. Этот проклятый репетитор по математике заставлял Джисона чувствовать себя именно так. Но помимо этого, ещё и глупым ребенком, который только и может, что мечтать. Сложно понять, как это произошло в тот день. Тогда Джисон возвращался домой позже обычного, потому что заболтался с Чанбином после последнего урока. И по иронии судьбы, он встретил репетитора за пару кварталов до своего дома. Тот как раз направлялся на их занятие. Следующее, что помнил Джисон, — как его руки крепко сжимали воротник куртки Минхёка. Как он, стоя на носочках и пытаясь сохранить равновесие, неумело прижимался своими губами к его губам. Прижимался так сильно, что чувствовал дёснами очертания зубов. Больно. Это было больно. Хан плотно сжимал веки, чтобы не дай бог не увидеть выражение лица репетитора. Он был уверен, что если откроет глаза, то даже в тусклом свете единственного фонаря, освещающего эту улицу, увидит отвращение, исказившее его лицо. Джисону мерещилось, что они стояли так долгие часы, а когда ноги наконец ослабли и он опустился на стопу целиком, из-за угла раздался оглушительный треск. Минхёк и Хан одновременно оглянулись на шум, но увидели лишь исчезающую тень. К сожалению, тогда Джисон не придал этому никакого значения. Даже после произошедшего Минхёк, в итоге, направился вместе с Ханом к нему домой, чтобы провести занятие. Дорога до дома прошла в полной тишине. Репетитор держался отстраненно, что сразу же заставило подростка пожалеть о своём импульсивном поступке. Позже, после напряжённого разговора, они оба пришли к выводу, что лучше забыть о произошедшем и продолжать общение только в рамках «учитель-ученик». Но их молчаливый зритель не собирался ничего забывать.       Утром следующего дня Джисон с красными глазами и полный уверенности, что его жестоко отвергли, собирался в школу. Вот так в одночасье его первой любви пришел конец. Впрочем, от жестокости тут была только преувеличивающая всё и вся фантазия Хана. На деле же Минхёк был очень мягок и терпелив, объяснив, что давно состоит в отношениях и не может ответить своему горе-ученику взаимностью. Обходительность и терпеливость репетитора в данном вопросе никак не помешали подростку драматично страдать и высказывать своему отражению в зеркале, что отныне он самый несчастный человек на этой планете. Всё утро он провел в праздном самобичевании и жалости к себе. Джисон демонстративно не отвечал ни на чьи вопросы и игнорировал все попытки друзей поднять ему настроение. В конце концов ребята махнули рукой и решили оставить его на время одного. Захочет — скажет. Не скажет — значит было не столь важно. На большой перемене Хан в гордом одиночестве направился в школьную столовую, взял кусок любимого чизкейка и с видом мрачнее тучи ковырял его минут 20, пока не услышал над ухом знакомый голос: — Мерзкие пидоры должны есть где-нибудь в сторонке. Джисон медленно повернул голову и встретился со своим одноклассником взглядом. Минхо озлобленно улыбнулся ему. — Твой папочка в курсе, что ты сосешь члены мужикам в подворотне? Кровь в жилах Хана похолодела, сердце пропустило несколько ударов. Так вот чья тень мелькнула в свете фонаря… — В курсе. А ты, если хотел, чтобы я и тебе отсосал, мог бы просто попросить, — на смену леденящему ужасу пришла необузданная ярость. Неважно, что подумают все эти люди вокруг. Джисон и так слишком подавлен произошедшем, чтобы позволить какому-то напыщенному придурку насмехаться над собой. Минхо в ответ сверкнул глазами, а оскал пропал с его лица. По-видимому, то, что Хан не стал спорить, разозлило парня в разы сильнее: мало того, что он спокойно обозначил свои предпочтения и заверил, что родные его принимают, так ещё и согласился с тем, что за поцелуем было продолжение. Абсолютно каждый в школьной столовой косился в их сторону, ожидая развязки. — Настолько опустился, что тебе любой сойдёт? — Ну до твоего уровня я ещё не опустился. Я даже не уверен, что у тебя есть что отсасывать, Минхо-нуна. Ли сжал поднос с едой. Костяшки его пальцев побелели. Кажется, он уже пожалел, что вообще начал этот диалог. — Нечего ответить, малышка? Возвращайся, когда яйца отрастут, — Хан чувствовал себя победителем. Кипящая кровь делала язык острее, чем обычно. Он наслаждался тем, как сильно его слова жалят одноклассника. Минхо сжал губы в тонкую полоску, и схватив стакан с газировкой, плеснул ей в лицо Джисона. — Охладись. Только и речь о том, что у меня между ног. Хан поёжился от неприятного ощущения липкого сахара на коже и в волосах, но и пальцем не пошевелил, чтобы стереть воду. Он лишь с вызовом смотрел в глаза Ли. Старший запаниковал, чувствуя себя загнанным в угол. Колени подкосились. Какие бы оскорбления не лились из его рта — это ничто по сравнению с решимостью Джисона. Решимостью быть собой, а не притворяться кем-то другим. Тот день и положил начало их вражде. Джисон не привык к оскорблениям. Не привык к тому, что его интересы и взгляды осуждают. Да пусть он хоть с миллионом парней переспит — какого черта какой-то вшивый одноклассник считал, что может позволить себе вякнуть что-то по этому поводу? Джисона принимали его друзья. Джисона принимали его родители. Все они знали, что его привлекают парни, и ни для кого из них это не было проблемой. Мать догадалась о его романтическом интересе к репетитору примерно после третьего занятия. Хан, конечно, думал, что скрывает свою влюбленность просто мастерски, но на деле же был слишком очевидным. Он вдруг стал уделять ненавистному предмету почти все свободное время; краснел как помидор, когда репетитор хвалил его; радостно бежал к двери, когда раздавался звонок. И ходил как в воду опущенный, если занятие по каким-то причинам приходилось отменить. Его мать, очень смышленая во всём, что касается дел сердечных, рассказала о своих подозрениях отцу, а тот в ответ лишь развел руками. — Важно лишь, чтобы это не причиняло ему боли. Парень это или девушка — не имеет никакого значения. Жаль только, что эти чувства безответны. Впрочем, первая любовь в конечном итоге всегда ранит, — таким был его ответ. Он повторил эти слова сыну тем же вечером, добавив лишь, что они с мамой всегда поддержат и никогда не осудят его выбор. Именно Минхо заставил его впервые столкнулся с этим осуждением.

***

      Если бы у Минхо спросили, за что он ненавидит Хан Джисона, ему, вероятно, не хватило бы и жизни на то, чтобы перечислить все причины. Даже после своей смерти он бы навечно остался бродить призраком по Земле, зачитывая этот бесконечный список. Но если копнуть глубже и вернуться к истокам, то в корне этой ненависти лежала зависть. Зависть к возможности быть собой. Минхо рос словно в золотой клетке. Вся его жизнь от начала и до самого конца была предрешена. Где он будет учиться, работать; с кем будет дружить, на ком женится, сколько детей у них будет и тому подобное. Ли хотел бы иметь возможность просто плыть по течению, он хотел бы, как и все его сверстники, просыпаться по утрам с ужасом от неопределенности будущего. Как наверняка это делал Джисон. Но вместо всего этого Минхо просыпался в теплой постели огромного дома, окружённый предметами роскоши, от которых уже давно тошнило. Просыпается, точно зная, как будет развиваться его жизнь. Зная, что как только ему исполнится 25 лет, компания отца станет и его компанией тоже. Жизнь, которой живёт его отец, окончательно станет и его жизнью тоже. В доме семейства Ли нельзя было встретить людей в коридорах: после смерти жены господин Ли впал в такое отчаяние, что постепенно вся прислуга уволилась, и дом в конце концов опустел. Остались лишь Минхо, его отец и старая экономка Куён. Никто не хотел работать в этом, — как все его назвали, — «мертвом дворце». Тогда все действительно изменилось. Господин Ли стал жестоким и вспыльчивым. Минхо было около девяти лет, когда он лишился матери, и он плохо помнит, как она выглядела, но ощущение тепла, что она дарила ему, невозможно было забыть. Когда мальчик был совсем маленьким, дом казался ему сказочным замком во главе со строгим, но добрым королём, заботливой королевой и счастливой прислугой. А потом… Всё рухнуло. Королева заболела. Увядала с каждым днём всё больше и больше и однажды совсем испарилась. Король обезумел, а прислуга сбежала в страхе за свою жизнь. На следующий день после смерти матери отец выкинул кота Минхо. Они были ещё совсем маленькими, но мужчина видел в нем причину смерти своей жены — в нем и в Минхо. И даже если врачи в один голос заявляли, что её убила болезнь, это ничего для него не значило. Её убила аллергия на чертового кота, которого притащил в дом его непутевый сын. Лишь Куён спасала младшего Ли от гнева отца на протяжении многих лет. Так же, как спасала маленького Суни в тот злополучный день, приютив в своей комнате.       Чем старше становился Минхо, тем навязчивее становилось поведение отца. И в конце концов мужчина решил, что сын должен искупить смерть своей матери, — он должен прожить жизнь такой, какой желала бы для него госпожа Ли. Но разве она хотела видеть сына несчастным? Минхо не понимал, но и не сопротивлялся. Он почти верил, что виноват. На втором году старшей школы к ним перевелся новый ученик. И он выделялся — но не модной одеждой или дорогими гаджетами, тут ведь таким никого не удивишь; и даже не тем, что поступил на бюджет в эту школу; — он выделялся своим безразличием. Ему все это: престиж, связи, дорогие безделушки — было не интересно. Ли нравилось наблюдать за новеньким. Нравилось, что тот может позволить себе не переживать по поводу рейтинга учащихся и даже закатывать глаза, когда его отчитывают учителя. Джисон был кем-то вроде его личного героя. Если мальчишки мечтают стать человеком пауком, то Минхо хотел быть Хан Джисоном. На денёк поменяться с ним телами и узнать, каково это жить совершенно обычной жизнью. Внутренние барьеры и статус не позволяли Ли стать его другом, и он с завистью смотрел, как разрастается компания младшего: сначала заучка Чан, местный головорез Чанбин и, наконец, какой-то мелкий пацан, похожий на лиса — Чонин. Минхо всё чаще задавался вопросами о том, как живёт Джисон, какой у него дом и какая семья. Он был уверен, что она счастливая и любящая. И вообще, жизнь Хана — полная противоположность его собственной.       Однажды осенью он все же набрался смелости и решил поговорить с предметом своего восхищения. Но все оказалось не так просто. Он несколько часов ходил за ним от дома к дому, пока не стемнело. Решимость покинула Ли сразу, а воля отступала постепенно. В момент, когда Хан завернул за угол, Минхо ускорил шаг, но неожиданно застыл у самого поворота. Раздался низкий мужской голос: — О, Джисон. Я как раз к тебе. Затем какая-то непонятная тишина. Слишком долгая. Ли решил, что двое ушли, и нерешительно выглянул из-за стены забора. И тут же замер. Смешанные чувства охватили парня. Стыд. Он видел то, что не должен был увидеть. Обида. Когда вдруг узнаешь, что твой герой не такой идеальный, каким ты рисовал его в своих фантазиях. Паника. Минхо отступил и споткнулся о собственные ноги. Что-то с громким треском сломалось в его сумке. Зрачки в ужасе расширились, и Ли, подскочив, как ошпаренный, убежал в темноту соседних улиц. Он не помнил дороги, по которой бежал. Просто в какой-то момент очутился у ворот собственного дома, влетел внутрь, хлопнул дверью и оперся о колени, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось в ушах. Ему не следовало это видеть. Джисон. С кем он был? Мужчина. Такой взрослый и красивый. Странно. Это все странно. Так не должно быть. Сердце Минхо не должно так больно сжиматься из-за этого. Замок вновь щёлкнул и на пороге показался господин Ли. От переизбытка чувств у Минхо слезились глаза, а лицо залилось краской. — Отец, я видел. Два парня… Они целовались. Старший замер. Он не понимал, зачем Минхо это сказал. О чём он думал в этот момент и чего ждал. Лицо его отца сначала побледнело, потом позеленело, а затем вовсе обрело пунцовый оттенок. Он резко схватил Минхо за волосы и рванул на себя. Парень вскрикнул. Кожу больно жгло — ощущение, будто с головы снимают скальп. Больно. Очень больно. Почти так же сильно, как болит в груди. Страх сковывал, и Минхо не мог сопротивляться, не мог оттолкнуть, не мог даже заплакать — он полностью обессилел. — Я не знаю, о ком идёт речь, но Ёна не для того рожала, чтобы её сын стал пидорасом. Если бы речь сейчас шла о моем сыне, я бы предпочел убить его, чтобы он не успел осквернить имя своей матери. Мужчина яростно отшвырнул Минхо в сторону и, бросив на него полный презрения взгляд, прошёл в глубь коридора. Подросток врезался плечом в стену и медленно скатился по ней на колени. Больно. И дело тут не в плече, и не в выдранном клоке волос — его не любили, его не хотели слушать. Все, что от него требовалось, — жить «как приказано». И вот что будет, осмелься Минхо сделать хотя бы полшага в сторону. Просто проглоти все переживания и живи жизнью, которую для тебя придумали другие. Минхо не чувствовал себя человеком, он был лишь инструментом в руках других, и все то восхищение, что он испытывал к Джисону, вдруг обернулось жгучей завистью. Внезапно он возненавидел его сильнее, чем кого-либо. Ведь именно из-за него Ли осознал никчемность своего существования. Поэтому мозг не придумал ничего лучше, чем назвать триггер причиной. Минхо нашел причину своих страданий, и имя ей — Хан Джисон. После перепалки в столовой Минхо окончательно снесло крышу. С того раза он пытался использовать всё своё влияние, чтобы натравить на Джисона пол-школы и опорочить его перед учителями. Но если одна часть учеников слишком боялась авторитета Со Чанбина, то другая часть прислушивалась лишь ко мнению директора, по рекомендации которого Хан и поступил в школу. Так что единственное, что оставалось Ли, — портить жизнь Хану лично. Джисон отвечал ему той же монетой. Их словесные оскорбления со временем начали переходить в драки, но как только им пригрозили исключением, они тут же сошли на нет. Точнее «на нет в пределах школьных ворот». За их пределами пламя вражды не утихало ни на секунду. Наоборот, чем старше они становились, тем изощренней были способны досадить друг другу. Однажды дошло до того, что в выпускном классе Джисон испортил машину отца Ли, нацарапав непристойные ругательства прямо в центре капота. Минхо же, в отместку, стал распространять слухи, что Хан не просто гей, а вдобавок ещё и грязный извращенец, который посягает на жопу каждого, кто просто пересекается с ним взглядом. Конечно же, после добавив к своей картине пару жирных мазков в виде «Хан Джисон подрабатывает проституткой и продает себя богатым старикам, чтобы оплатить вуз». Из-за этих нелепых слухов поступление в университет стало для Джисона тяжелым испытанием. Мало того, что ему эта учеба нахрен не сдалась, да и приемная комиссия относится предвзято, так ещё и в случае «успеха» придется учиться хреновы пять лет всё с тем же идиотом Минхо. Ну и конечно же, Хану «повезло» поступить. В университете авторитета Чанбина уже не хватало на то, чтобы пресекать сплетни: отчасти от того, что Со занялся очищением своей собственной репутации, отчасти от того, что с возрастом авторитеты меняются. Впрочем, остальные люди тоже растут, так что вместо того, чтобы поддерживать Минхо в его безумии и травить Джисона, однокурсники посчитали, что разумнее будет держаться в стороне. Только извечные друзья-подпевалы Минхо — Хёнджин и Сынмин — не упускали шанса опустить пару колких шуточек. Поэтому, возвращаясь в момент, где Джисон протирает стаканы, а Чонин разносит напитки под нарочито громкий шепот Хёнджина о том, как нелепо Хан смотрится в своем фартуке; можно с уверенностью сказать, что повода думать друг о друге иначе как о заклятых врагах жизнь им просто не давала. С того разговора в столовой и до момента, где стажёр выхватывает кружку с кофе из-под согнувшегося над ним Хана, из рта которого капля слюны медленно опускается на столешницу, — они не могли спокойно сосуществовать рядом друг с другом. То, что произошло парой дней позже, буквально выбило у Джисона всю почву из-под ног.