Твоими молитвами

Когда Дилюк впервые приводит Кэйю в собор Барбатоса, тот не может понять, что испытывает. С одной стороны, архитектура, окружающая его, не может не восхищать своим великолепием, а музыка поражает торжественностью: орган, смешиваясь с хоровым пением, не может оставить равнодушным даже самого безразличного, далекого от веры человека, — что в совокупности создает непередаваемую атмосферу и вызывает в груди у любого прихожанина трепет. С другой стороны, в столь одухотворенном месте Кэйа чувствует себя… Странно. Не на своём месте. Оно и неудивительно — всё-таки в Каэнри’ах сроду не признавали никаких Богов. Кэйа впервые оказывается в подобном месте. Месте, где люди по-настоящему верят в Архонтов. Месте, наполненном силой и энергией. Месте, призванном поверить в тех, кто в прошлом отвернулся от его родной нации. — Кай, чего ты там застрял? — Дилюк, заметивший, что названный брат замер посреди прохода, оборачивается и кидает на того недоумённый взгляд. — Нужно занять места до службы. Давай, идем, — он подходит обратно к Кэйе и без колебаний берет того за руку, дабы утянуть за собой к лавочкам, стоящим в первых рядах. Мастер Крепус уже ожидает их там. Это первая молитва маленького Кэйи: он с растерянностью косится то на Дилюка, то на мастера Крепуса, пытаясь понять, что же ему делать, дабы не выделяться из толпы своим незнанием. В итоге, он просто стоит в ожидании конца службы, соединив руки вместе и прикрыв глаза. Лишь когда они возвращаются в поместье, Кэйа просит Дилюка научить его молиться. Тот удивляется на странную просьбу — все же вокруг умеют молиться! — но соглашается помочь. — Тебе совсем необязательно запоминать все эти сложные слова. Ты всегда можешь просто подумать о чём-то желанном. Я, например, обычно желаю здоровья и счастья всем своим близким, — радостно объясняет Дилюк после общего объяснения религиозной теории об Архонтах и истории появления веры в Барбатоса. Эту легенду в Мондштадте знали все — от мала до велика. — Близким, — задумчиво повторяет Кэйа, переводя взгляд в окно. Он не знает, куда ушел отец, а матушка почила так давно, что он даже не может вспомнить её лица. За кого же ему тогда молиться? — Да, — бодро кивает Дилюк. — Раньше я молился за отца и наших служанок. Сейчас ещё и за тебя, — он склоняет голову к плечу и улыбается так нежно, так искренне, что у Кэйи сердце ненароком сбивается с ритма, а к щекам приливает кровь. — З-за меня? — он запинается и тупит взгляд в кровать. — Но ведь я… «…грешник, не заслуживающий не то что помощи — даже простого взора Архонта», — остаётся невысказанным. Но Дилюк ещё слишком мал, чтобы понять его, поэтому Кэйа так и не договаривает свою мысль. — Ты что? — заинтересованно спрашивает Дилюк и, не дождавшись ответа, продолжает мысль Кэйи так, как сам её трактует: — Стал мне настолько близким, что я прошу у Барбатоса за твоё здравие? Да, Кэйа. Это так, — подсев чуть ближе к нему, Дилюк берет его ладошки в свои и несильно сжимает в знак поддержки. Сердце в груди у Кэйи заходится лишь сильнее. Искренность Дилюка по-прежнему оставляет его в недоумении, но Кэйа не может не признать — ему приятно слышать нечто подобное с его стороны. — Спасибо. Я ценю это, — тихо отвечает Кэйа, заставляя улыбку на лице Дилюка стать ещё шире. — Не за что! — звонко отвечает он, и сомнения Кэйи отходят на второй план. «Быть может, местный Архонт всё же сможет принять меня».

***

Когда их с братом посвящают в рыцари, Кэйа не может сдержать радости. Отец, наблюдающий за ними с той самой скамьи, смотрит так тепло и гордо, что Кэйа теряется от неожиданно нахлынувших чувств. Пожалуй, никто и никогда не верил в него так сильно, как это делают мастер Крепус и Дилюк. Сам Люк стал рыцарем около года назад, и Кэйа, решив не отставать от брата и иметь возможность всегда находиться рядом, дабы прикрывать его спину от врагов, начинает тренироваться в два раза усерднее с целью догнать Дилюка на этом пути. И вот, его труды, наконец, окупаются. Стоя на одном колене перед магистром, Кэйа слушает его вступительную речь, ожидая, когда наступит очередь для произношения клятв. По какой-то причине клясться у него получается лучше, чем читать молитвы. — Клянёшься ли ты служить верой и правдой Мондштадту и его жителям? — первый вопрос эхом отдаётся от стен огромного собора, заставляя Кэйю трепетать всем нутром. Будто бы сам Барбатос спрашивает его о верности городу, ставшим для него практически родным. — Клянусь, — в голосе Кэйи не звучит и намёка на сомнение — лишь непоколебимая уверенность в сказанном. — Клянёшься быть верным сыном своему отцу, братом своему брату и супругом своей будущей избраннице? Кэйа мешкает и украдкой смотрит на Дилюка, стоящего в рядах рыцарей, как и положено на подобных церемониях. Тот, заметив взгляд Кэйи, едва заметно кивает ему и улыбается уголком губ: лишь они вдвоём понимают истинный смысл своих жестов. Это придаёт Кэйе сил. — Клянусь, — произносит так же твёрдо. — Клянёшься ли отстаивать свободу жителей родного города перед захватчиками, как то однажды сделал Барбатос? — услышав столь ироничную для самого себя клятву, Кэйа мысленно усмехается, внешне оставаясь таким же невозмутимо-торжественным, что и прежде. — Клянусь. — Именем Архонта свободы и песен, Барбатоса, а также Рыцаря-Одуванчика и Львиного Клыка, Венессы, посвящаю тебя, Кэйа Альберих, в рыцари. Да будет твоя служба долгой и праведной, — меч по очереди касается обоих плеч Кэйи, а на голову приземляется венок, сплетённый из свежих сесилий. Сесилии в Мондштадте испокон веков считаются символом чистоты помыслов перед службой народу свободы и являются неотъемлемой частью церемонии посвящения в рыцари. Когда Кэйа встаёт на ноги, Дилюк, ожидающий окончания клятвенной части, берёт меч, лежащий рядом на специальной подставке, и приближается к нему, чтобы отдать оружие новому рыцарю. Это так же является одной из местных традиций — если на службе в Ордене есть кто-то из близких потенциального рыцаря, они могут взять на себя ответственность и передать ему будущее оружие, которым он, соблюдая данную ранее клятву, будет защищать своих любимых и жителей города свободы. — Поздравляю, — шепчет Дилюк практически одними губами — ни в коем случае нельзя нарушать ритуал лишними разговорами. Но Кэйа слышит и улыбается взглядом в ответ. В последнее время они постоянно что-то нарушают: перешёптывания во время церемонии — не самое худшее, что они когда-либо совершали. Однако знать об этом кому-то постороннему совсем необязательно. Кэйе по-прежнему кажется, что он лишний в соборе Барбатоса, но именно сейчас ощущает себя немного ближе к людям здесь и Дилюку. Он поклялся защищать их ценой своей жизни, и обязательно сдержит свою клятву.

***

Когда мастер Крепус умирает, его, как и большую часть горожан Мондштадта, хоронят на кладбище у собора Барбатоса. На похоронах собирается едва ли не половина города — все хотят оплакать, сказать почившему несколько последних слов, прежде чем отпустить того в место, откуда нет возврата. Кэйа же, наблюдающий за церемонией издалека, не смеет подходить ближе. Только не сейчас, когда Дилюк — самый дорогой ему человек в целом Тейвате, — оплакивает их отца, сидя на коленях у надгробия. Кэйа не слышит, что тот говорит, но продолжает наблюдать, стараясь рассмотреть детали со своего места. — Пришли помолиться за душу усопшего отца, сэр Кэйа? — робко спрашивает подошедшая монахиня. Кажется, ту зовут Грейс. В последнее время Кэйа практически не заходит в собор, так что совершенно не знает новых монахинь по именам. Возможно, оно и к лучшему. — Пришел проследить за живым братом, сестра, — усмехается Кэйа. Наверно, он — самый ужасный грешник этого города. Или станет им в ближайшем будущем. Иначе как объяснить преследующие его неудачи, ранящие не столько его самого, сколько его близких? Как объяснить, что Барбатос не услышал ни одну из его молитв, которые он, стоя на коленях у окна, усердно посылал изо дня в день до момента, пока не вступил в ряды рыцарей? Возможно, именно поэтому Кэйа и перестал верить в Архонтов снова. Он не молился Барбатосу уже три года. Быть может, сегодня что-то изменится. — Дело полезное. Однако ежели будет нужда в уединении и покое, вы всегда можете занять вашу лавку и помолиться, — сказав это, монахиня вежливо кивает ему и, не дождавшись ответа, уходит восвояси. «Мастер Крепус бы это наверняка оценил», — ненароком думает Кэйа, наблюдая за тем, как люди начинают разбредаться, оставляя Дилюка наедине с могилой. Его яркие волосы будто выцветают вместе с ним, а на лице не читается ни грамма прежних чувств: ни радости, ни любви — лишь пугающая пустота. Кэйа прикрывает глаз, вспоминая, как недавно увидел на лице любимого человека искреннюю ненависть, пылающую ярость, направленную не на кого-то другого, а на него, Кэйю. Он чувствует, как в горле встает ком, а на глаза наворачиваются слезы — то ли от обиды непонятно на кого, то ли от нестерпимой боли, пожирающей его изнутри. Слова, произнесённые ими обоими той ночью, эхом отдаются в ушах, раз за разом повторяясь вновь и вновь. Глаз Бога, лежащий во внутреннем кармане куртки, неприятно морозит грудь даже сквозь несколько слоёв одежды. Шрам под повязкой пульсирует, служа напоминанием о самом большом вранье в его жизни. Кэйе кажется, что мастер Крепус обязательно бы наругал их с Дилюком за эту ссору. «Только вот мастера Крепуса больше нет», — с сожалением думает он. Справившись с внезапно нахлынувшими эмоциями, Кэйа хочет развернуться и уйти от собора подальше. Дилюк в порядке, а значит, ему здесь больше нечего делать. Однако, вопреки здравому смыслу, он останавливается и, зажмурившись, соединяет руки в молящем жесте. Кажется, сейчас он произнесёт самую последнюю молитву в своей жизни. «Барбатос, если ты меня слышишь. Я не прошу о многом — пусть Дилюк будет здоров и счастлив. Можешь забрать у меня всё, что пожелаешь. Мне это неважно. Только, пожалуйста, присмотри за ним», — открыв глаза, Кэйа кидает последний взгляд на напряженную спину Дилюка и, развернувшись, наконец, уходит, ещё не зная, что на следующий день не увидит того ни в Ордене, ни на винокурне — больше нигде.

***

Когда Дилюк возвращается в Мондшадт, Кэйа, недолго думая, направляется в сторону собора Барбатоса, наверняка зная, что застанет его там. За эти годы он практически не заглядывал в пристанище Архонта свободы, однако всё равно время от времени посещал площадь перед ним. Кэйа не молился и никогда ни о чём не просил — не прямым текстом, но мысленно всегда тянулся к божеству, чей образ был высечен из камня и постоянно попадался ему на глаза во время прогулок. Кэйа не умолял о благополучии Дилюка, но всегда о нём думал. Где-то в глубине души ему хотелось, чтобы Барбатос всё же распознал его полунамёк-полумолитву и подарил Дилюку безопасное путешествие. И вот, когда Дилюк возвращается домой, Кэйа не знает, стоит ли ему поблагодарить их Архонта за милость или Дилюка за живучесть. Когда он доходит до могилы отца, возле неё уже стоит Дилюк. Он не оборачивается, когда Кэйа, подойдя ближе, останавливается рядом. Между ними повисает молчание, и Кэйа не знает, как его разбить. Ему кажется, что нужно начать с чего-то разговор, однако не может придумать, как сделать первый шаг. Он настолько погружается в свои мысли, что практически пропускает момент, когда Дилюк начинает говорить. Кэйа вздрагивает от звука его голоса — тот стал глубже и будто бы тверже. «Ему подходит», — мысленно отмечает он, втайне наслаждаясь этими изменениями. — Знаешь, одна женщина из Ли Юэ сказала мне, что можно молиться не только за счастье живущих, но и за спокойствие мёртвых, — Дилюк говорит спокойно и размеренно, будто бы и не было лет горя и скорби. Однако Кэйа всё равно видит их, видит и думает, что отдал бы всё на свете, чтобы снова увидеть на любимом лице солнечную улыбку, вновь услышать искренний смех. — Как думаешь, ему это поможет? — произнеся это, Дилюк всё же поворачивает голову к Кэйе и смотрит внимательно-внимательно, будто бы заглядывая в самую душу. Кэйа же от взгляда даже не ёжится — лишь смотрит в ответ так же прознительно, долго. — Мы всегда можем попробовать, — мягко улыбается он, протягивая Дилюку свою ладонь. Тот понимает Кэйю без лишних слов, и уже через мгновение они сцепляют руки. Кэйа закрывает глаза и впервые за столько лет обращается к Барбатосу с прямой молитвой. «Барбатос, Архонт ветров, свободы и песен, если ты слышишь меня, прошу, подари нашему отцу спокойствие на том свете. Пусть он покоится с миром и знает — его сыновья в порядке», — отчего-то после молитвы на душе у Кэйи становится легко-легко, и он не сдерживается от облегчённого выдоха. Со стороны Дилюка доносится похожий звук, и Кэйа, открыв глаза, вновь поворачивается в его сторону. Они встречаются взглядами, так и не расцепляя рук. — Рад, что ты вернулся живым, — он вкладывает в свои слова как можно больше искренней радости. — Твоими молитвами, — Дилюк усмехается, и Кэйа не может удержать ответную улыбку.