Студенты Чу Ваньнина не пользуются косметикой

Иногда Мо Жаню казалось, что его дядя гений. Или дурак. Тут как посмотреть. С одной стороны: дядя был ректором театрального вуза, в который как раз поступал Мо Жань. И именно дяде пришла в голову идея пригласить мастером для первокурсников своего близкого друга, режиссёра Чу Ваньнина. Как только Мо Жань увидел мастера, то сразу понял — дядя реально гений, к такому человеку, как мастер Чу, хочется идти учиться, сниматься, работать, играть, восхищаться и жадно впитывать каждое слово. Но, с другой стороны, думал Мо Жань, дяде нужно быть полным дураком, чтобы пустить вот такого — к студентам. Чу Ваньнин был резким, строгим и отстраненным, мог внезапно проехаться жесткой критикой, довести сразу всех девчонок до слез, отбить желание заниматься профессией напрочь. И это ещё половина беды. Вторая половина беды состояла в том, что мастер Чу… Был. Просто. Невозможно. Красив. Мо Жаня это злило и раздражало, потому что попробуй сосредоточиться на предмете, когда тут такое лицо, что хочется немедленно в кадр, желательно, чтобы снимал сам Мо Жань…о, он бы много чего там снял. Чу Ваньнин же всегда был за камерой, а не перед, ходили слухи, будто давным-давно случилась какая-то история с травести-шоу. Что-то произошло у них с директором того кабаре, Мо Жань не вникал, да и слухам этим не верил. Вообще-то, Мо Жань ладил с мастером Чу и больших конфликтов не возникало. Но была одна тема, на которую не стыдно поспорить двум взрослым, серьёзным и состоявшимся в жизни мужчинам. Макияж. В смысле, грим. Театральный. Чу Ваньнин был резко против любой косметики. Да, она выделяет лицо и делает мимику выразительнее. Но он утверждал, что настоящий актер должен всю эту выразительность передать сам, без дополнительных материалов. Он не разрешал макияж даже взрослым студенткам! Даже просто на пары! «Тебе легко говорить, — мрачно думал Мо Жань, — с таким идеальным лицом реально никакая косметика не нужна. А что делать нам, простым смертным?» Однако он замечал, что сам Чу Ваньнин считает себя некрасивым и сознательно избегает камер. Эта тема с косметикой так доводила Мо Жаня своей абсурдностью, что он старался так же абсурдно доводить мастера, чтобы в мире сохранялся некий баланс абсурдности их обоих. — Мастер Чу, а если я никогда не влюблялся, как мне правдоподобно это сыграть? — начинал он с невинными глазами, ловя преподавателя в коридоре, — может, вы дадите мне пару уроков любви? В смысле, ее выражения… — С сегодняшнего утра и до завтрашнего ничего не ешь и не пей. Завтра приходи в мастерскую, — вот и был весь холодный ответ. Мо Жань ни хрена не понял, но выдержал сутки. Сухое голодание — это, сука, древнекитайский способ влюбиться, что ли? Утром он приполз в мастерскую, где кроме них двоих с мастером больше никого не было. Чу Ваньнин посадил Мо Жаня в центр сцены, за пустой стол и навел камеру на его лицо. А потом поставил перед студентом бутылку воды, ещё прохладную, с мелкими капельками конденсата на стенках. Мо Жань посмотрел на бутылку. На Чу Ваньнина. Снова на бутылку. В его глазах промелькнул целый спектр эмоций. Пить хотелось нестерпимо, но он, как собака, ждал команды от мастера Чу. Когда тот еле заметно кивнул, Мо Жань схватил бутылку и сделал глоток, чувствуя, как на глазах блестят слезы. В его лице можно было увидеть бесконечную радость, нежность и благодарность. Мо Жаню, очевидно, так хорошо, как никогда до этого в жизни. Следом Чу Ваньнин поставил на стол тарелку пельменей. Кстати, пельмени были ровно такие, какие Мо Жань любил. «Угадал», — удивился парень. Пельменей сейчас захотелось больше, чем даже воды, и взгляд Мо Жаня потемнел. Он медленно потянулся за палочками, но мастер Чу покачал головой. После дня голодания есть жирные пельмени сразу нельзя. Он убрал тарелку, и в глазах Мо Жаня мелькнуло такое волчье желание, что даже сам режиссер слегка смешался. Позже, пересматривая запись на камере, студенты видели все оттенки эмоций Мо Жаня — изможденность, сменяющаяся желанием; желание, сменяющееся радостью; радость, сменяющаяся благодарностью; благодарность, сменяющаяся голодом и страстью. Никто и не понял, что именно произошло в той комнате, все отметили только силу человеческих чувств. С того дня Мо Жань понял, что любовь — это смотреть на кого-то, как на пельмени. *** Мо Жань был умным человеком. Точнее, умным там, где не надо. «Не надо» — это по мнению Мастера Чу. Он так и сказал, «не надо», когда Мо Жань стянул с него брюки и хотел отсосать великолепный и самый красивый член великолепного и самого красивого Чу Ваньнина. Мо Жань и сам бы не стал, вот так, сразу, в первый день…отношений, в трусы. Но случилось все из-за той проклятущей штуки, насчет которой они как дураки спорили все пять лет обучения Мо Жаня в вузе. Из-за косметики. Мо Жань свое лицо без грима не очень любил, чувствовал себя голым на сцене. Он не против побыть обнаженным перед мастером Чу, только слегка в другой ситуации. Так вот, приближался выпуск Мо Жаня из вуза, и его дипломная работа — моно-спектакль. На протяжении всего спектакля актер должен был играть психически нездорового мужчину с раздвоением личности, который отчаянно пытается собрать свое «я» в единый и цельный пазл, но картинка каждый раз рассыпается и ускользает… Он сам выбрал такую сложную постановку и даже решился, ради Чу Ваньнина, выступить без макияжа. Как есть. Голым и уязвимым. Но сейчас он стоял в гримерке и отчаянно вглядывался в собственные глаза. До выхода на сцену оставалось совсем немного, а он, видимо, не готов. Чего-то важного не хватало. Кого-то… В дверь постучали. Мо Жань ничего не ответил и Чу Ваньнин вошел сам, так же, без слов, затворяя дверь. Когда они встретились глазами в отражении зеркала, Мо Жань вдруг понял, что вот этот их общий голодный взгляд…как на пельмени, короче. Мо Жаню и раньше казалось, что у них с Чу Ваньнином может быть что-то общее. Кровать, например. Или жизнь. Но мастер Чу то откликался на его легкий, ненавязчивый флирт, то вдруг резко деревенел и делал вид, что он тут вообще не причем. А Мо Жаню хотелось в этот момент орать. Хватать. Целовать… Однако для признаний в любви и пельменях, Мо Жаню не хватало какой-то ответной малости. Чего-то такого, что бы звенькнуло в голове — взаимно. И он все пять лет студенческой юности искал эту крошку взаимности, искал, но так и не находил. А сейчас его взгляд скользнул по груди Чу Ваньнина вниз, к красивым узким ладоням, и Мо Жань увидел в этих ладонях такое, что сразу замер. Полная. Безоговорочная. Капитуляция. Чу Ваньнин держал небольшую коробочку, а ещё бутылку воды, прохладную, с легкими капельками конденсата. Мо Жань сразу узнал коробочку. Это был качественный театральный грим и несколько цветов пигмента для губ и щек. — Давай я тебя, немного… — Чу Ваньнин неловко поставил коробку и бутылку на стол, — если ты хочешь, конечно… О да, Мо Жань хотел. Он хотел так, что дико пересыхало в горле. Схватив бутылку, попытался сделать глоток, но Чу Ваньнин сразу забрал ее обратно. — Это не пить принес, холодное, — прошипел он, — голос-то береги. Мо Жань послушно отпрянул и сел на стул, почти загнано глядя на Чу Ваньнина. В полумраке гримерной мастер Чу не стал включать свет. Ему было достаточно пары горящих на зеркале ламп. Он взял неглубокую миску и размешал там тональный крем с несколькими каплями воды. Затем склонился над собственным учеником и подушечками пальцев стал легко вбивать крем в его скулы. Смешанный с водой грим лучше наносить пальцами, верно, но сейчас Мо Жань чувствовал себя как на самой жестокой пытке. Особенно когда Чу Ваньнин, для удобства, оперся коленом на его стул, прямо между чуть разведенных ног. Это было так бессовестно хорошо — чувствовать руки мастера Чу на своем лице, что Мо Жань прикрыл глаза и запомнил каждое ощущение. Как влажные прохладные пальцы касаются щек, как очерчивают скулу, как проходятся по линии лба и совсем слегка задевают нос. Эти легкие прикосновения были наполнены бесконечной нежностью и заботой. Но ответом к подобной ласке хотелось совсем не нежно прижать Чу Ваньнина к зеркалу, и так незаботливо выебать, что бы ещё долго, при виде конкретно этого ученика, у уважаемого мастера подкашивались ноги и внезапно темнело в глазах. Мо Жань сглотнул и очнулся только тогда, когда прикосновения вдруг исчезли. Чу Ваньнин взял кисть и стал растушевывать чуть более темный цвет по линии челюсти. — Можешь тоже пальцами? — охрипший Мо Жань не заметил, как перешел на «ты». Да после того, что он пережил пару секунд назад, можно уже перейти и на совсем другие слова. — Почему? — Чу Ваньнин и сам выглядел так, будто только пришел в себя. — У меня аллергия на натуральный ворс, — на ходу выдумал Мо Жань, — будет красная сыпь и чесаться. Сильно. — Ладно, — Чу Ваньнин немного нахмурился, но кисть убрал и снова дотронулся до Мо Жаня. Кажется, аллергия уже появилась, щеки и правда лихорадочно покраснели. Он безотчетно потер особенно яркое место. Ученик вздрогнул и больше не мог закрывать глаза. Он со всей внимательностью вглядывался в лицо мастера Чу. Там не отражалось ничего нового, все та же маска холодности и безразличия, все тот же невозмутимый и строгий вид, но дрожащие кончики пальцев и то, что на этих пальцах было… Нет, Мо Жань отказывался принимать такое за случайность. Чу Ваньнин потянулся к пигменту для губ, а Мо Жань схватил его за запястье. — Персиковый, — вдруг прошептал Мо Жань. — Что? — тоже шепотом Чу Ваньнин. — Если я тебе…хоть немного….нравлюсь…возьми персиковый пигмент. «А что взять, если нравишься очень сильно?» — не стал спрашивать Чу Ваньнин. В полумраке гримерной Мо Жань не мог рассмотреть, какой цвет помады взял его мастер Чу. Он даже не мог повернуться и увидеть в зеркало, ведь Чу Ваньнин одной рукой крепко держал ученика за подбородок, а другой похлопывающими движениями вбивал пигмент в губы. Волчье сердце Мо Жаня расценило эти действия как сексуальные домогательства, а нормальная часть мозга — все ещё как заботу о собственном выкормыше-ученике. Только в этот момент Мо Жань на миллион процентов понял героя своего спектакля. Нет никакой «одной» личности, если тебя настигла любовь. Любовь берет пистолет и жмет на спусковой крючок, а ты разлетаешься на осколки. И собрать может только тот, родной человек… Трагедия в том, что это моно-спектакль, а значит, того, другого, по умолчанию, нет. А у Мо Жаня он был. Хотя, возможно, что тоже не было. Он не уверен, пока не посмотрит на цвет пигмента. Но если повернуться или спросить нельзя, то остаётся только одно. Мо Жань опустил глаза и прикоснулся губами к руке Чу Ваньнина, оставляя маленький отпечаток. Посмотреть на цвет он так и не смог. Не успел. Никогда до этого дня не страдавший провалами в памяти, Мо Жань очнулся только в момент, когда зацеловывал Чу Ваньнина со всех сторон, а тот вроде был не совсем против, может даже не против совсем. — Не надо, — выдохнул Чу Ваньнин. —Почему? — не понял Мо Жань, только что снявший с него штаны и уже плотоядно дыша на головку члена. Если Чу Ваньнин опять выдумал, что он старый и страшный, вспомнил ту историю с кабаре, то Мо Жань лично и очень долго будет вытрахив…вытряхивать из него эту дурь, пока в голове мастера Чу не останется ни единой противной мысли. — Помаду же…смажешь… — услышал он хриплый голос. Его помада на члене Чу Ваньнина… В дверь постучали. Однажды, по молодости, Чу Ваньнину пришлось играть в спектакле персонажа, который внешне был холодным и строгим, а, на самом деле, очень развратным мужчиной. Пока одна женщина в его покоях плакала и добивалась внимания, вторая под вышитым покрывалом доставляла этому…человеку вполне себе определенное удовольствие. Чу Ваньнин персонажа не понимал, а особенно не понимал ту женщину под покрывалом, которая согласна была почти не дышать, чтобы не выдать себя, но при этом сделать хорошо своему мужчине. Был во всем этом какой-то оттенок сексизма или рабского подчинения. Попав в похожую ситуацию, Чу Ваньнин сделал три вывода: Во-первых, он ещё более гнилой человек, чем персонаж из того спектакля. Хотя бы потому, что заранее закрыл дверь на ключ. Да и мужчина в спектакле все-таки испытывал угрызения совести, принимая ласки одной женщины почти перед лицом другой. Чу Ваньнин же испытывал только неудержимое желание стереть в порошок того, кто посмел постучать в дверь и отвлечь Мо Жаня от влаж…важных действий. Во-вторых, к великому счастью, Мо Жань тоже не был похож на ту женщину под покрывалом. На секунду выпустив член Чу Ваньнина изо рта он рявкнул «Вон!» и тот, кто был за дверью, ойкнул и испарился, почти как Чеширский кот. А, в-третьих…додумать он не успел, потому что Мо Жань от стука в дверь немного протрезвел и, наконец, разглядел цвет помады на члене мастера. *** Спектакль у Мо Жаня как-то сразу не задался. Нет, играл он превосходно и как будто бы даже лучше, чем это было обычно. Но, как известно, искусство всегда проигрывает настоящей жизни. В первом ряду зрительного зала сидел мастер Чу и внимательно на Мо Жаня смотрел. А на втором и последующих рядах сидели студентки и внимательно смотрели на Чу Ваньнина. На белоснежной рубашке мастера Чу, там, где воротник касался шеи, был отчетливый след от губной помады. Оттенок, конечно, скучный, тусклый, бледно-персиковый. Но это не так уж важно. У Чу Ваньнина была женщина. Да, очевидно, тусклая и скучная, как этот цвет или как, собственно, мастер сам, но БЫЛА. Живая. С губами. С помадой. Девяносто девять процентов девушек в вузе были уверены, что мастер Чу — асексуал, а один процент оставался на самоубийц, которые пытались его соблазнить. Сейчас же этот один процент радостно вздохнул и заулыбался, ища глазами ту героиню, которой все-таки удалось завалить неприступную крепость. Особо ушлая студентка Сун Цютун, сидящая ближе всех к сцене, вдруг на минуту задумалась и пристально посмотрела на Мо Жаня. Возможно, они с Чу Ваньнином — единственные, кто на Мо Жаня в тот день смотрел. Причем, оба пялились на его губы. Но на лице актера не было никакого грима. Студенты Чу Ваньнина не пользуются косметикой.