ты мне доверяешь?

      Ну скажи — разве не фантастично,       Что в этом хаосе дорог       Под строгим небом,       Небом вечным,       Я с тобою повстречался и не сберёг.       Ничего. Пустая улыбка обкусанных губ. Кружащиеся в вечном танце рыбы кои делают полный оборот. Рыбы — красные. И кровь тоже — красная. Пробитый шарик, или пробитая артерия, или взорвавшаяся сверхновая. Или. Ил. Ил густой и текучий, тело в нём утонет и не останется и косточек. — Я бог. Попробуй убедить, что это не так. — кислотные речи подобны кислотному дождю на отдалённой планете.       Они там идут круглые сутки несколько недель в году. Попади под них и услышишь шипение слезающей кожи. Что останется под? Что останется? А от него что останется? Рацио смотрит на переполненные улицы Пир-Поинта. Город не спит, вселенная не спит, не спит никто и ничего — Рацио так хотелось. Разве могли они? Он-то не может. Хотя он ничего не может, не мог тогда, не мог и сейчас.       В глубине квартиры сияет червоточина, холодная и неживая, но раньше было светло. Солнечно. И вовсе не кислотно. Ему кажется, что тёплые ладони снова прикасаются к его лицу. Он к ним льнёт, трётся щекой и делает пару глубоких вдохов. Руки беспомощно сжимаются в кулаки, как-будто он может что-то изменить. Как-будто… нет. Не надо. — Твои вещи все еще там. — Я знаю. Выкинешь или оставишь? Я бы на твоем месте сжёг квартиру. — Я не могу. Я не… это перепутье. Шаг влево, шаг вправо, и ты падаешь в пустоту. — А ты мазохист, а?       Смешок становится единственным звуком, что тревожит тихое пространство. Даже этих диалогов нет. Рацио поднимает голову, смотря на венценосный силуэт. Свет высоток Пир-Поинта проходит сквозь него. Хочется коснуться, но коснуться нельзя.       Приходится ступить в черную бездну квартиры, наощупь следуя в спальню. Там — не застеленная постель и разбросанные подушки. Там остатки тепла. Рацио залезает в постель, накрываясь одеялом с головой, будто оно было его бронёй. Его собственный курган. — Твои волосы как жидкое золото. — нос задевает светлые волоски на виске. — И пахнут мёдом. — Мне кажется, в детстве мама часто расчесывала их. У нас светлые волосы считались особенностью, которую нужно ценить. Когда такие люди умирали, волосы срезались и складывались в мешочки. Парчовые мешки обшивали золотом и оставляли в курганах. Это было в те древние времена, когда Айгайский каганат кочевал по планетам, еще до объединения и оседания на новой планете. — Я не знал. — Есть что-то, что ты не знаешь? — вопрошают у Рацио совершенно искренне. Маска предприимчивого дельца и корпоративной моли слетела, обнажая юное светлое лицо с пухлыми щеками. Рацио эти щеки всегда зацеловывал по утрам. — Не знаю, как сильно ты любишь меня.       Авантюрин молчит. Его пальцы водят по линиям на ладони Веритаса. Он оставляет поцелуй прямо в центре. — У тебя долгая линия жизни. Большая линия ума. И линия любви обрывается на середине. — Что это должно значить? — Ничего. Я не верю в это.       Идиот. Идиот. Идиотидиотидиот.       И       Д       И       О       Тоиди. Идиот.       Ногти впиваются в ладони. Ему правда стоит сжечь квартиру.

***

— Ты же мне доверяешь? — вопрос пролетает, кажется, мимо ушей. — Доверяешь? — Как ни прискорбно сообщать, но да. Доверяю. Но это всё… КММ заходят слишком далеко. — он качает головой, прикрывая веки. — Шипе пугает меня. — Очередной план отдела стратегических инвестиций. Пара недель и вернёмся. Может, мне дадут отпускные после всего, слетаем куда-то? — Хорошо. Туда, откуда ты родом.

***

      Красные рыбки кои в чистом пруду делают несколько оборотов. Все становилось только сложнее с каждым днем. Кои же поспевали за хвостами друг-друга, инь и янь, тяни и толкай, вечный танец баланса и порядка.       Была ли Гармония порядком? Шипе пожрала Эну одним из своих трех лиц, смолкли торжественные гимны, воспеваемые в её честь, не слышно более хора Вселенной.       Была ли Гармония балансом? Тайну местонахождения ХуХ ведали только Арбитры и никто, кроме них, не думал о балансе. Рацио сжимает тонкие деревянные перила моста, когда в его плечо утыкается чужой лоб. — Откажись. Поступи как Топаз на Ярило-IV. «Семья» совсем не такие, как белобожские Архитекторы. — Я уже не могу. Посмотри на меня. — Рацио приходится повернуться, Авантюрин сжимает его лицо своими ладонями и быстро подаётся вперёд, оставляя на сухих губах поцелуй. — Все уже начало получаться. Ты же мне доверяешь?       Он кивает, в душе же желая схватить Авантюрина за шкирку и втащить в космолёт, улетая обратно на Пир-Поинт. И почему он это не сделал? Эта мысль мелькает в его голове, когда они оказываются в главном зале собраний «Семьи».       Сандэй восседает на золотом троне, подпирая голову рукой. Его рука сжимает худое бедро своей сестры, госпожи Зарянки, сидящей у него на коленях. Она выглядит испуганной — Рацио тоже. Только Авантюрин и Сандэй наслаждаются сложившейся ситуацией. Перед ними — стол не небольшом пьедестале, накрытый тёмной тканью. — Вы — гость, господи Авантюрин, а проявили такое не уважение к «Семье» и лично ко мне. Можно сказать, что я даже разочарован. Ваши методы были топорно глупыми. — Если я привлёк ваше внимание таким образом, значит, не особо глупыми они и были. КММ хочет вашего воссоединения с консорциумом. То, что Пенакония более не является тюрьмой не означает, что корпорация отказалась от здешних ресурсов. Подпишите контракт и я уйду. — в Авантюрине включается искусный делец, но Сандэй не признаёт дельцов. — Но это же скучно. Мне казалось, вы ненавидите скуку. Может, сыграем? Проиграете — и отправитесь восвояси. Выиграете — ресурсы Пенаконии ваши. — Рацио знает, к чему это идёт. Авантюрин не сможет отказаться из-за присущего ему азарта. — Идёт! Во что играем? — он потирает руки, предвкушая лёгкую победу. Сандэй кивает в сторону стола и Авантюрин, не мешкая, подходит к пьедесталу, срывая черную ткань. — Нет. Я отменяю уговор. — Но вы уже согласились. Договор дороже денег, да? Я наслышан о вашем… тесном сотрудничестве с доктором Рацио. И как оно началось. Я же прав?       На столе серебряный поднос. На подносе револьвер точно такой же, как тот самый. Рацио отступает на шаг. Авантюрин берется за пистолет. — Я великодушно предлагаю вам выбрать, кто будет стрелять. В барабане одна пуля. Прошу.       Авантюрин подходит к нему, передавая пистолет. Веритас качает головой и открывает рот, намереваясь высказать тираду о том, что он предупреждал, что он еще может отказаться. Авантюрин начинает первее. — Как в старые добрые. Ты же знаешь, удача меня любит. Не бойся. Ты же мне доверяешь? — ключевая фраза становится триггером, Рацио берёт пистолет и тяжело выдыхает. — Если посмеешь умереть — я убью тебя. — Авантюрин ему улыбается и кивает. — Только прямо в сердце, доктор Рацио, не правее, будьте добры. — возникает голос Сандэя будто бы откуда-то сверху.       Рацио сначала проверяет барабан, не горя желанием верить Сандэю на слово. Действительно одна пуля. Он прокручивает барабан, направляя дуло револьвера прямо в сердце. Рацио чувствует, как под дулом оно бешено трепыхается в исступленном желании жить.       Первый щелчок. Мимо. Веритас выдыхает, но впереди еще два. Снова прокрутка и снова щелчок. Мимо. Авантюрин улыбается. У Рацио дрожат руки. Всё или ничего отделяло от выигрыша или поражения. Прокрутка.       Авантюрин беззвучно шепчет «Я люблю тебя» и кивает. Теперь Рацио знает, как сильно. Только рот приоткрывается удивленно, когда в третий раз звучит выстрел. Выстрел бьет по барабанным перепонкам, отдаётся в животе и в сердце.       Нелепая златая фигурка покачивается, кренится вперёд и падает в чужие руки. Пистолет оказывается на полу. Сандэй и госпожа Зарянка исчезают из его пространства, когда он прикладывает ладонь к сердцу своего сердца, ощущая кровь. Кровь на ладонях, на полу, в уголке рта. Красные рыбки кои. Ты мне доверяешь?       Тело, оказывается, остывает удивительно быстро. Окровавленные ладони оставляют на безжизненном лице Авантюрина красные следы, когда Рацио сжимает его щеки и наклоняется к сухим губам. На языке тоже вкус крови. Следующие сцены кинофильма проходят мимо. Рацио не перестаёт смотреть на чистые ладони, видя отблеск рыбок из пруда.

***

— Так есть что-то, что ты не знаешь? — Авантюрин лежит вместе с ним под одеялом.       Рацио тянет к нему руки, цепляется за плечи и зарывается лицом в чужую грудь. Авантюрин гладит его по спине, шепчет что-то на ухо и ласково смеётся. Издёвка собственного разума. Я мыслю, а значит существую. Это — не мысли, а обманчивые наваждения. Я не мыслю, а значит не существую. — Я не знаю как убить себя.       Но мы с тобою…       Мы не вечны,       Мы с тобою только — ты и я…       И потому для меня все это столь трагично       То, что ты чей-то, а не мой.