о поездах и неслучайных встречных

В извивающейся по рельсам электричке душно. Люди вокруг взмокшие и измученные обмахиваются чем придётся, кто недавно купленной газетой, кто краем кофты. Сентябрь в этом году выдался на редкость жарким, почти без дождя. И по-хорошему Чонину следовало бы открыть окно, но нельзя — вдруг продует. Поэтому только и остается, что недовольно вытирать пот со лба. Снимать свою синюю олимпийку он категорически отказывается. Под ней у него затасканная старая футболка с мелкими дырочками и с пятнами от кетчупа. Будет непрезентабельно, думает Чонин и снова упрямо вытирает рукавом пот со лба, выпивает практически всю воду из бутылки, что была предусмотрительно куплена на вокзале, и всерьёз задумывается над тем, чтобы забить на недовольство старушек, и открыть окно. В кармане неприятно вибрирует телефон. И скорее всего это друзья пытаются выяснить, где пропал их горе-друг, пока он тут умирает от духоты. Чонин на это только морщится, ставит под своё кресло подарочный пакет с бутылкой какого-то дешёвого вина из супермаркета, но отвечать на звонок не спешит — не хочет, да и не за чем. Оправдываться он не любит, а сказать правду не может — не поймут, не захотят понимать. Легкомысленно скажут, что мается он дурью и что слишком много думает. Такой ответ Чонина не устраивает, поэтому, сбросив очередной звонок, ставит телефон на режим «без звука» и всё-таки встаёт, чтобы под осуждающие взгляды других пассажиров открыть окно. Лицо вмиг обдаёт приятной прохладой, и дышать становиться намного легче. Честно сказать, Чонин и сам не до конца понимает, куда и зачем он едет, вернее, куда он знает — в родной Пусан — а вот зачем, вопрос интересный. Просто в момент собственного бессилия и непонимания, что делать и куда бежать, направление домой кажется отчего-то самым верным путём отступления. Потому что там тепло, там хорошо, там точно не осудят (не должны осудить). Дома пахнет домом: любимым маминым яблочным пирогом, бабушкиным фирменным кимчи и папиным одеколоном. А ещё уютом и душевным теплом. Поэтому дома обязательно должны понять и подсказать, что делать и куда деваться. Наверно поэтому Чонин и сбегает от всех так резко и спонтанно и решает устроить себе внеплановые каникулы, пускай и длящиеся всего-то пару часов. Ему лишь нужно дать себе время, чтобы продышаться, не зажимая себя в крепких тисках дел и ответственности, чтобы в спокойной обстановке решить для себя, что сейчас действительно важно, и сделать правильный выбор, в котором он будет точно уверен. Бесконечные многоэтажки, магазины и торговые центр начинают постепенно сменяться пригородом железной дороги, мостами и заборами, покрытыми выцветшими граффити. А вдалеке виднеется краснеющий диск солнца, который окрашивает вагон в такие же теплые цвета. Не без удовольствия Чонин удобнее усаживается на своё место и пристраивает ноги на противоположном сидении. Из-за чего проходящая мимо работница поезда недовольно цокает языком и мотает головой: — А вдруг кто захочет сесть, что за молодежь, а? — Не захочет, — улыбаясь, отвечает ей Чонин и понимает, что ошибается, когда через две станции в вагон заходит парень с большой охапкой цветов. Он бережно придерживает их и неловко присаживается прямо напротив Чонина, одним своим появлением заставляя его поставить ноги на пол. На парне черная толстовка и шорты, он аккуратно, почти любовно, укладывает букет на сидение рядом. Небольшие ярко оранжевые цветочки своими желтыми серединками излучают тепло и кажутся такими мягкими, что Чонин ловит себя на мысли, что ему их, таких маленьких, ну очень потрогать хочется. Он улыбается чему-то своему и взгляд на лицо соседа переводит, что скрыто под капюшоном толстовки. Парень недолго смотрит в окно, но стоит ему повернуться, как Чонин вмиг глаза опускает, усердно делая вид, что собственные пальцы куда интереснее случайных встречных. Ян замечает, что сосед смотрит прямо на него, слегка улыбнувшись. Не повернуться и не посмотреть в ответ — изменить себе. — Чан, — просто говорит парень, улыбаясь, и протягивает руку. — Чонин, — отвечает Ян и касается чужой руки своей. На ощупь рука Чана тёплая, чуть шершавая, и Чонину бы поддержать её чуть дольше положенного, но глупые, по его мнению, правила приличия не дают ему этого сделать, поэтому он вынужден отпустить. — Кому везёшь? — бесцеремонно спрашивает Чонин. Он сегодня смелый, поэтому сразу на «ты», поэтому даже не пытается делать вид, что заинтересован. Если Чан не ответит, то не страшно, Чонин не обидится. — Кому мог бы, они теперь вряд ли нужны, — устало вздыхает Чан. Чонин молчит, понятливо кивая. Цветы чудесные, яркими огонечками-солнышками горят рядом с бедром Чана. А солнце за окном сползает ниже за горизонт, Чонин изредка прижимается щекой к прохладному окну. Чан же, почти не двигаясь, смотрит уставшим взглядом на проносящиеся пейзажи. И Чонин решает для себя, что он сегодня немножечко бунтарь. — Да, ладно тебе, не грусти. Куда едешь-то хоть? — Не знаю, — пожимает плечами, — а ты? — До конечной пока. — И долго тут до конечной? — Пару часов обычно. Чан за непринуждённым разговором заметно расслабляется, немного сползая по сидению вниз. И Чонин очень старается не думать о неловком касании коленками, всё сильнее чувствуя себя каким-то влюбленным подростком с бушующими гормонами. Они оба болтают ещё о какой-то ерунде, но взгляд Чонина то и дело опускается на цветы. Ему вот никто и никогда цветов не дарил, но, кажется, это должно быть безумно приятно — получать их, тем более такие, маленькие, тёплые крошки. — Хочешь? — тихо спрашивает Чан, заметив, куда смотрит его сосед. Чонин реагирует заторможено, нехотя смотря Чану в глаза. — М-м? — Я про цветы. Хочешь забрать? Чонин отчего-то вмиг смущается, радуясь, что краснеющие щеки можно списать на духоту. — Цветов мне ещё никто не дарил, — наигранно задумчиво тянет он, — Так что да. Хочу. Чан улыбается широко. Улыбается и смотрит прямо Чонину в глаза, говорит: — Держи, я дарю, — протягивает бережно букет, и Ян видит, как несколько подвядших цветочков тоскливо свисают вниз. Им бы в воду. — Спасибо, — благодарно улыбается Чонин, принимая букет. Тут же осторожно касается пальцами нежных рыжих лепесточков и пушистых сердцевинок. Они и правда мягкие, как он и думал. — Они, если честно, с выступления. Чонин недоуменно хмурит брови, не сразу понимая. — Подожди. Я типа должен был тебя узнать? Чан на это тихо смеётся, подрагивая плечами, сползает ещё ниже по скамейке так, что Чонин уже даже не сопротивляется мыслям о касании их коленок, лишь упрямо делает вид, будто этого не замечает. — Да нет, не должен. Вообще я с друганами в клубе выступаю. И обычно ничего не дарят, кроме бесплатной выпивки, а тут вот подарили почему-то. — А говорят, что дарёное не дарят. — Люди, знаешь ли, много чего говорят, но чаще всего не по делу, — как-то вдруг резко отвечает Чан, но вмиг берёт себя в руки, чуть тише добавляя: — Прости. Чонин лишь головой мотает, мол, забей, взгляда от цветов не отводит, пальцами длинными оглаживает бережно, почти любовно лепесточки их яркие. Вагон постепенно пустеет так, что через некоторое время с ними едут только ютящиеся по углам уставшие студенты. А Чонин всё букет держит, не выпуская из рук, всё наглядеться не может красотой яркой, они пускай и не пахнут, но глядя на них таких беззащитных и маленьких, Ян не может не улыбаться. — Слушай, взамен мне предложит, если честно, нечего, — говорит он тихо, — Может если только это. Положив букет рядом, Чонин опускает руку вниз, под сиденье, и достаёт свой подарочный пакет с алкоголем, который должен был подарить подруге в честь отличной защиты проекта. Он в проекте участия не принимал, но достойную моральную поддержку оказывал. Правда, в этот раз что-то пошло не так. И на самом деле всё пошло не так с самого начала. Но Чонин не хочет об этом думать. Чан, глядя на бутылку, усмехается, тянется, чтоб взять, и своими пальцами касается чужих. — Вообще я вёз её подруге в качестве подарка, но немного поменялись планы, — улыбается Чонин, все ещё чувствуя пальцами чужое касание. — Немного? — подмигивает Чан, уверенно открывая бутылку, и делает первый глоток, жмурясь. — По вкусу похоже на моющее средство. Чонин, который покупал по принципу «лишь бы подешевле», активно кивает. — В этом вся суть. Романтика, одним словом, сечёшь? — взяв протянутую бутылку, он тоже делает небольшой глоток и мысленно соглашается со сравнением Чана. Алкоголь делает своё дело. И вскоре неловкость в общении исчезает, а на её место приходит долгожданное расслабление, что развязывает язык и способствует сближению. Они разговаривают, кажется, обо всём на свете, уже сидя на одной скамейке, будто полжизни знакомы и дружат. Чан делится весёлыми историями о своих друзьях, рассказывает про песни и много-много говорит о музыке. Чонин лишь внимательно слушает чуть ли не с открытым ртом, смеётся громко над историями и вдохновляется сам, когда речь заходит о деле, которым так горит Чан. Сам же он рассказывает о студенческой жизни, о друзьях, а ещё отчего-то признаётся в том, в чём признаваться не хотел. Но каким-то образом выдаёт как ну духу то, что так тревожило в последнее время и не давало спокойно спать. Чонин честно признаётся, что совершенно запутался в самом себе, что ему неинтересно заниматься тем, чем он занимается сейчас, что его это слишком тяготит. Признаётся, прежде всего самому себе, что на самом деле хотел бы всерьёз попробовать заняться фотографией, и рассказывает, что даже выиграл конкурс, дающий возможность стажироваться заграницей. Но он слишком боится сказать это всё родителям. Потому что разочарует, и вообще они не этого от него ждали. Потому что, возможно, всё это увлечение временное и не стоит отчисления. Потому что у него может ничего не получиться, и он останется в итоге совершенно один в незнакомой стране без средств к существованию. И, наверно, скорее всего он не должен об этом думать, ведь у него хвостов в универе выше крыши и долг другу своему, Сынмину, в десять тысяч вон. Чан советов не даёт, но слушает внимательно. И Чонин как-то пропускает момент, когда голова становится совсем уж тяжелой и опускается, как солнце за окном, вниз. Солнце ближе к горизонту, Чонин же — к чановым коленям. В лучах уходящего солнца лицо Чана, кажется, становится ещё красивей. С такого ракурса на него смотреть — одно удовольствие. И Чонина уже не волнуют ни долги в универе, ни проблема с самоопределением, ни ситуация с родителями. Он завороженно наблюдает за тем, как Чан тихо напевает одну из своих новых песен, из текста которой Чонин понимает дай бог половину, потому что не слушает. Он больше смотрит за тем, каким открытым и искренним предстаёт перед ним Чан. Как увлеченно он зачитывает рэп-партию и как вдохновенно поёт припев. А потом Чан вконец забывается и запускает пальцы в темные волосы Чонина и внимательно следит, как тот лишь довольно прикрывает глаза. Духота, наконец, сменяется приятным теплом, смех детей в вагоне — мерным стуком колёс и голосом, что монотонно отсчитывает станцию за станцией. Они же по большей части молчат, лишь изредка посмеиваясь над названиями отдельных станций. — Знаешь, я тут подумал, — хрипло начинает говорить Чан. Чонин больше на его коленях не лежит, головой устроился на Чановом плече, взглядом провожает последние лучи солнца. — М? — Ты никому ничего не обещал, чтобы разочаровывать, — продолжает Чан, тепло улыбаясь, — К тому же жизнь слишком длинная, чтобы пробовать что-то новое и совершать ошибки. Это нормально, что тебе может что-то разонравится, даже если ты чувствовал, что это прям твоё. И это нормально. Ты просто человек и никому ничего не должен. У каждого бывают сложные дни. Никто не может гореть чем-то вечно. Порой случаются кризисы, когда хочется всё бросить, даже если напланировал на год вперёд и вроде как обещал выполнить. Но… — он трётся щекой о лоб Чонина, словно кот, и продолжает, — Ты всё ещё не должен, если не получается. И требовать от себя что-то, тоже не стоит. А родители поймут, если не сразу, то потом точно. Это всё-таки твоя жизнь. — Но они же ведь ждут, что я отучусь, найду хорошую работу и всё такое. — Кто они? Тебе об этом сказали или ты решил это сам? Чонину на это ответить нечего, поэтому он молча берёт бутылку и, чуть отодвигаясь от Чана, допивает последние пару глотков. Морщится, решая про себя, что больше он эту чухню покупать не будет. Ян глаза прикрывает, то ли от того, что сонный, то ли от того, что всё-таки пьян, а потом чувствует, как чужие пальцы шерстят его волосы и спускаются к щеке. И у Чонина в запасе всего пара секунд, чтобы понять для себя, что он по этому поводу чувствует. Никакого внутреннего протеста, к слову, он так и не находит. — Чонин, можно я… — Можно. Он не помнит, есть ли кто ещё в вагоне, но можно. Конечно, можно. Можно и даже нужно. Чан притягивает Чонина ближе, скользит языком по губам, Чонин же на поцелуй отвечает мгновенно и, наверно, больше кусается, чем целует, но выходит всё равно хорошо. Так нежно и как-то беззащитно. Поезд плавно покачивается в так рваным, неторопливым движениям губ. А у Чонина в голове так пусто, что аж до звона в ушах. Так хорошо. Он смеётся, упираясь лбом в плечо Чана: — Голова ну очень тяжелая, прости. Он еле ворочает языком, краснея, кажется ещё больше. Чан лишь приобнимает, спину поглаживая. Они друг о друге знают лишь имена да парочку фактов из жизни. Чан — музыкант, у него своя группа, с которой он частенько выступает в клубах, Чонин — студент. Чану, кажется есть к кому возвращаться, а Чонин уже и сам не уверен ждут его дама или нет. Чану 25, и его ждёт прекрасное будущее, Чонину меньше, и, кажется, что ничего хорошего его не ждёт. Их вне контекста этой электрички не существует вовсе. Доедут до конечной, возможно, возьмут билет обратно, каждый до своей станции, и только что сложившееся счастье перестанет существовать. Но если честно, Чонину сейчас абсолютно всё равно на это всё. Ему хорошо сейчас как никогда раньше, и всё равно ему на то, что они и не встретятся может никогда больше. Думать об этом сейчас совершенно не хочется. Он удобнее укладывает голову на плечо Чана и хмурится, когда слышит, как диктор проговаривает название станции. — Следующая конечная, — бормочет он. Чан пальцами обхватывает его подбородок, чуть поднимая, Чонин тянется к нему, тут же целуя. Оба вздрагивают, отрываясь друг от друга, когда слышат неприятный лязг металлических дверей. Как будто их не было видно за прозрачным стеклом — как дети малые, честное слово. Вошедшая женщина смотрит с осуждением, почти с неприязнью и только что ядом не плюётся, но всё же проходит молча, поджав губы. Чан провожает её взглядом, тихо посмеиваясь, шепчет Чонину прямо в губы: — Она завидует. Ян снова смеётся. Они так и не отрываются друг от друга, пока механический голос несколько раз не повторят слово «конечная», — Идём, — говорит Чан, оставляя короткий поцелуй на губах Чонина. Они выходят на перрон с ярким букетом в руках, прохожие отчего-то улыбаются им, не обращая внимание на пустую бутылку в руках у Чонина. Солнце, наконец, совсем закатывается за линию горизонта, оставляя на небе лишь несколько пастельных росчерков. Становится свежо. Даже на вокзале уже пахнет домом. Чонин смеётся, ведя Чана за руку в ближайший магазин, потому что изначально он собирался просто добраться до дома и провести в родном городе пару дней, но видимо сегодня всем его планам сбыться не суждено. К слову, его это нисколько не расстраивает. В ближайшем магазинчике они берут две бутылки: воду и что-то ещё мутном стекле. Продавщица неодобрительно смотрит на них, пробивая товар, поэтому Чонин решает подарить ей несколько цветочков, предварительно аккуратно вытащив из букета. Чан идею только поддерживает, помогая. Кассирша на это расплывается в широкой улыбке и смущённо машет на них рукой. На знакомых, почти родных улицах дышится легче, свободнее. Люди вокруг снуют и снуют. И есть что-то романтичное, когда в одной руке держишь бутылку, а в другой букет прекрасных космей. Чан прижимает Чонина к какой-то кирпичной стене, мажет языком по губам, мелко кусает за подбородок и щекотно потирается носом о шею. И Чонин широко улыбается, не помня, когда вообще он столько смеялся. Они еле-еле успевают забежать в последний вагон крайней электрички на сегодня, валятся на противоположные сидения под недовольство заспанных соседей. А потом, отдышавшись, ищут вагон посвободнее и усаживаются прямо на грязный пол между сидениями. Они почти лежат друг на друге, спокойно выдыхая, смотрят в окно, передавая друг другу бутылку. Чан упирается спиной о сидение, Чонин же сидит между его разведенных ног, шеей чувствуя чужое мерное дыхание. Они целуются время от времени, стараясь быть не слишком громкими, пряча смешки в улыбках друг друга. Поезд виляет по железной дороге, в вагоне чуть прохладно из-за открытой форточки. Обоим так хорошо, что глаза закрываются сами собой, Чонин изворачивается в руках Чана и в этот раз целует сам: долго, медленно, смело. Он пальцами длинными обхватывает чужую шею, ласково почёсывая волосы на затылке. Чан тёплыми пальцами мнёт его олимпийку, забирается под неё и под футболку, горячо оглаживает бока, касается подтянутого живота, переходит на спину. И всего в этом моменте становится слишком, поэтому Чонин тихо стонет прямо в поцелуй. Чан на этом и останавливается. Поезд начинает замедлять ход, и оба понимают, что всё, конец. Перед остановкой Чан целует Чонина как-то особенно осторожно, ласково гладит щёки и шею. На прощание он ещё раз обнимает, Чонин дышит ему в шею и мелко проходится губами по чувствительной коже. Чан держит его в объятиях крепко. Ян же его практически душит, закинув руки на плечи. — Я пойду, — шепчет Чан. — Уже? — Да. Он легко поднимается и подхватывает с сидения один цветочек из своего букета, засовывая его за ухо. Чан смотрит на Чонина сверху вниз, широко улыбается и, наклонившись, целует его в щёку. А потом на ухо шепчет своё полное имя и фамилию. Так влажно, чётко и разборчиво, тем самым вынося их общение за пределы разъезжающихся дверей электрички. Уже на перроне Чан машет Чонину рукой. Ян салютует ему недопитой бутылкой. Поезд трогается вновь — ответная улыбка Чана трогает сердце. И Чонину кажется, что он тронулся умом. Уже в Сеуле он присаживается на бордюр возле станции метро, перебирая пальцами яркие лепесточки. Улица все ещё переливается разноцветными огнями из-за вывесок магазинов. Рядом галдит неугомонный народ, заставляя голову Чонина гудеть. Ночь заботливо провожает его до дома, подгоняя прохладным ветром. Уже в квартире, когда он валится на кровать, Чан кажется каким-то наваждением, выдуманным пьяным мозгом Чонина. А утром букет, кстати, так и не поставленный в воду, доказывает, что парень ему все-таки не приснился. Он фыркает, а на лекции вбивает имя Чана в поисковую строку Инстаграмма, находя в его профиле дату и место ближайшего концерта. И пускай Чан будет выглядеть удивленно, когда заметит его в толпе людей, а потому будет улыбаться так, что Чонин поймет, что он и правда тронулся головой. Но Ян воспользуется возможностью вытащить их общее «вместе» за пределы электрички.