Остановка

— Покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь. Сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель. Парень меряет шагами узкую кабину остановки. Ночная тьма сжирает отблески фар, прячущихся за панелями пятиэтажек. Сырой асфальт отражает свет редких фонарей, под подошвами солдатских берцев чавкает глиняное месиво. Осень выдалась плаксивой. Владимир ждет последний автобус, но предчувствие внутри уже минут двадцать твердит, набирая уверенность, что последнего уже не будет. В темень брести не хочется — ноги переломает; ни зги не видать. Но что уже размазывать — говно есть говно. И Суворов шагает, погрязая в этом говне по щиколотку. Он продвигается от одной остановки к другой. На очередной остановке свет моргающей лампочки отбрасывает на истоптанную грязь широкую мазутную тень, прячущуюся под настилом козырька. Володя щурится, настораживаясь — в Казани такие понятия. Вокруг враги. И научен он нападать первым — драка неизбежна? бей первым, — но по возможности старается избегать мордобоя. Когда он ровняется с тенью, силуэт поворачивается к позднему прохожему, и вкрадчивый бархатистый голос разносится по пустой дороге: — Чей будешь? — Универсамовский, — внутри щелкает, и Суворов на автомате выдает, без запинки. Поджилки под коленями подрагивают, инстинкты обостряются — он готов драться. Чуть приседает, руки безвольно повисают тряпьем по бокам. Мужчина выглядывает из-за ворота кожаного плаща, поправляет съехавшую меховушку, и Володя различает недобрый блеск, лезвием оскалившийся в глазах. — Не пружинься, я не в настроении сейчас с мотальщиком пиздиться, — в голосе действительно сквозит усталость, он беззлобно сплевывает и пихает бычок в щель между покосившейся балкой и жестяным настилом. — А ты откуда, дядя? — Суворов шагает к нему, не теряя бдительности, и сует руки в карманы. — Откуда надо, — мужчина поворачивается к нему, ухмыляется и щелкает по воздуху рядом с носом Вовы. Это подбивает Суворова, но он лишь кривит верхнюю губу, обнажая чернеющие осколки от когда-то ровного ряда белесых зубов, — Как звать-то тебя? — Вова Адидас, — сухо, скользя глазами по фигуре, скрытой массивным плащом. На щеках незнакомца прорезаются ямки, когда он снисходительно приподнимает уголки губ, и Суворов следит за протянувшейся к нему широкой ладонью. — Константин, — Володя жмет его руку. Гладкая кожа, не как у него — сбитые костяшки и мозоли. — Что, балуетесь, Володя? — мужчина коротко хмыкает, выуживая сигарету и затягиваясь. — Может и балуемся, но кого-то это вытаскивает, — парирует Суворов, окидывая широким взглядом заброшенный тупик, — Не торопитесь? — Я уже отторопил свое, это вы, молодняк, барахтаетесь че-то, суетитесь, — Костя выдыхает, стреляя глазами в спину Володе, — Как мангусты. Суворова удовлетворяет сравнение, и он протяжное хмыкает под щетку усов, опираясь на хлипкую постройку, рядом с мужчиной. — А вы, никак, удавы какие? Константин хрипло посмеивается, обезоруживая Вову щербинкой между ровным рядом зубов. — Сожрать нас собираетесь? — мужчина с насмешкой встречает взгляд Суворова, приподнимая брови. Парень замечает прижатые меховой шапкой вихры смоляных волос на висках, — Глупость и мудрость с такой же легкостью схватываются, как и заразные болезни. Поэтому выбирай себе товарищей, Володя. Мужчина цедит слюну, сплевывая, и, кивая Суворову, удаляется во мглу переулка. Вова замирает, прокаженный на сердце. Заразился. Глубоко, бесповоротно и глупо; — отметит потом Суворов. В следующий раз Володю тащит сюда что-то извне; будто та хворающая часть в бреду твердит — иди. Коротает время, скуривая одну сигарету за другой, и ближе к вечеру он слышит размеренные шаги. Осторожно выглядывает и видит, как Костя взмахом руки отправляет бугая в машину. Тот послушно садится и выезжает в проулок домов. Мужчина кутается в плащ, нахлобучивая шапку на лоб, и бредет к конечной. — Важный вы человек, как я погляжу, — при свете закатного зарева Костя выглядит совсем безобидно — кудрявые волосы топорщатся из-под формовки, глаза всегда блестят — иногда меняя градиент искры. — Ну, Вов, не антресоли обчищаем у старух, — ковыряет, как заточкой, догадывается Суворов. Но все равно подскакивает, хватая за кожаные лацканы. — И отсиживаетесь в кабинетах, ага? На золоте-то не холодно? Не отмораживаете задницы? — Золото благородное, Володь, — мужчина не сопротивляется, лишь кривится, давится в усмешке, задирая подбородок. А Суворов бьет. Тяжело так прикладывает, Костя не препятствует, меховушка сползает, падая в песочную грязь. Мужчина выпрямляется — шире лезет оскал на его морде — и он валит Вову на землю. Придавливает, седлая его поперек живота, и с азартом наотмашь впечатывает в разбитый нос кулак. Жаркая возня, хриплое мычание и глухие удары. Оба по уши в слякоти, запыхавшись, глотают дрожащий вокруг них воздух. Костя вдруг улыбается, а Володя хохочет. В следующий раз на Косте — новый, почти такой же плащ, но этот отделан каким-то светлым мехом, ушанка более мягкая, на лице — не затянувшиеся ссадины, а из нижней губы сбегает кровь; слишком широко улыбнулся. На Суворове — та же дубленка. С закаменевшими кусками грязи. Они перебрасываются словами по мелочи, много курят и в основном молчат. — Ты же где-то выше? — Володя смолит окурок, бессознательно мешая взгляд в бурде под ногами. — Выше, — соглашается мужчина. Повисает тишина, в которой Суворов лихорадочно ищет слова, беспомощно смотрит на задумчивое лицо Кости. — Это бред, — Вова сдается, ломая брови и тихо посмеивается, — По-хорошему, это наша территория, мне бы натравить на тебя своих, прогнать, как пса вшивого. Суворов бессознательно сжимает кулаки, понимая, что теряет контроль над тем, что формируется внутри него. — Чего ты боишься, Володь? — мужчина закусывает очередной фильтр, в его глазах зажигается, отражаясь, огонек спички. Суворов молчит, месит тишину, перебирает слова, и на выдохе, скороговоркой, выпаливает: — Себя боюсь; боюсь, что буду жить-жить по одномушнему, а потом раз — и пойму, что не могу так. Боюсь, что совесть загрызет. Вова скребет загривок, теряя взгляд на кромке уходящего солнца. — Высокие у тебя страхи, — тянет Костя, по-доброму усмехаясь, — Я вот на нары ссу опять загреметь. Как убойный теленок шарахаюсь всего, по несколько раз все проверяю — палкой в говно тычу-тычу, а все равно погорю на херне. Всегда так. Володя вздыхает, за вздыбленный воротник плаща притягивает мужчину к своему плечу, по-свойски перебрасывает на плечи руку и прижимается виском к чужому, в немом жесте поддержки. — По заслугам всем надо получить. Костя порывисто кивает. По справедливости несправедливо. — Тяжелые сейчас времена. Вокруг маленького островка света фонаря толпятся двое. Кромешная тьма вокруг по-голодному снедает все. Они жмутся друг к другу, стараясь не поглотить друг друга отчаянием, что дожирает их самих. Суворов жмется, жмурясь, к горькому плащу. Шея горит от спертого дыхания рядом, проникающего под вешалку плеч. Мужчина отрывисто трется щетиной о его шею, глубоко вдыхает, как затягивается, и отрывает от себя сгорбленный силуэт, потерявший всякие краски. Цепляясь, скользит по шрамам на лице, силясь запомнить каждый. — Как часто нам приходится жалеть о том, чего мы сами добивались. И оба расходятся, погрязая в осеннем месиве и покидая остановку, впитавшую каждое их слово. И сейчас оба по-настоящему боятся обернуться.