Can't you feel it in the air?

      Он был сотворён, чтобы подпитывать своей энергией дремлющего Колоссала, точно так же, как и остальные, подобные ему. Но он особенный: ему судьбой было уготовано перенять черты Хранителя, который, питая страсть к технологиям, долго вынашивал во чреве своё полумеханическое дитя. В нём циркулирует прохладный ветер, заставляющий трепетать перья всех птиц на острове, и его неудержимо тянет в небо. Временами такое голубое и чистое, а порой – скрывающееся за лёгкими облаками. И тогда он ловит себя на мысли, что ему хочется взлететь и спрятаться в этих облаках подальше от чужих взглядов, укутаться в их нежности и вздремнуть. Но он не знает, что они его не выдержат. И что они не такие мягкие, как он себе представляет. Потому что никогда не летал.       У него большие механические крылья с золотыми узорами, которые, кажется, могут с лёгкостью поднять его в воздух. Его душа исполнена свободой. Должна быть. Но отчего же он только раскрывает огромные крылья, взмахивает ими, но не решается взмыть в вышину – в те дали, о которых всегда мечтал?.. Воздушный исполин среди монстров. Хотел ли он этого?       А его сердце похоже на птицу. Так же трепещет и рвётся ввысь вон из груди. Неукротимое и слишком горячее для этого острова. Словно по ошибке ему досталось сердце из магмы, а не лёгкое, сотканное из тысячи ветров. Это его биение заставляет Эйлмера мечтательно вглядываться в золотистое небо. И так странно чувствовать себя, когда он смотрит на некоторых монстров. А иногда даже приносит ему боль. Когда-то он спрашивал об этом у других ваббоксов – даже с других островов – но те не могли его понять и отвечали, что не испытывали подобного.       Почему-то его завораживают эти маленькие пушистые существа с их милыми тоненькими голосами, весело выкрикивающие бессмысленные словечки. Он подолгу смотрит на них, не отдавая себе отчёта в том, отчего не может оторвать от резвых девчонок взгляда. Одна из них, розовая, задорно раскачивает в лапках помпоны, другая – и при взгляде на неё ненормальное сердце Эйлмера содрогается – с изяществом вращает вокруг себя красный обруч. Их звонкие голоса перекликаются. Про себя он отмечает, что голос второй, жёлтой, находит милым. Старается уловить взгляд её голубых глаз, таких же, как безоблачное небо. И когда это замечает его редкий товарищ, сведущий в технологиях человеческого мира, Эйлмер не может не закричать от резко окутавшего его чувства. Он не хотел, чтобы кто-то узнал его секрет – что он любуется ею. Но, как оказалось, всё было слишком очевидным. А ведь он даже самому себе не желал признаваться. Девушек спугнул этот звук парового гудка, так неожиданно ворвавшийся в репетируемую ими песню, и они умчались, унося вдаль беззаботный смех.       Её зовут Диззи. Само имя так и вопит о её головокружительности. А шёрстка напоминает поле пушистых цветов и пшеницы под палящим летним солнцем. А ещё Эйлмер знает, что она та ещё непоседливая озорница. Не всем нравится, когда она втягивает их в свой солнечный танец с обручем. Но он – он бы отдал за это всё. Когда они поют всем островом, ему представляется, что он двигается и поёт для неё. И он старается как можно сильнее, вытягиваясь и расправляя блестящие крылья, подставляет их ветру.       А в один день он случайно набредает на её домик. Солнце прорезается сквозь слой пышных белых облаков. Диззи сидит на ступенях и закрашивает на обруче царапину, оставшуюся после проделанной с ти-роксом шалости. Когда Эйлмер подходит к крыльцу, она вздрагивает от его шагов, но не выпускает из пальцев кисточку и затем бросает на него смелый взор. От этого взгляда его сердце начинает походить на птицу, отчаянно забившуюся в клетке в неумолимом желании свободы. Прямо как тогда, с Полли. Это значит, что вскоре к нему вернётся та боль? «Ты не один из нас. Ты не способен возложить в чашу яйцо».       ― Привет, ― говорит Диззи.       ― Здравствуй, ― робко отвечает Эйлмер.       Он не может противостоять. Он не может повернуть назад.       ― Зачем… пришёл?       Диззи окидывает окрашенную область обруча оценивающим взглядом, встаёт и вешает его сушиться, убирает краски.       ― Я хотел сказать тебе, что ты красиво двигаешься и очень мило поёшь.       ― Благодарю, ― она смеётся. ― А вот ты нас тогда здорово напугал.       ― Прости. Мне очень жаль, ― Эйлмер пытается говорить тихо, чтобы ей было комфортнее.       Она спускается со ступенек и встаёт к нему вплотную, и он отмечает, какая она действительно крохотная по сравнению с ним, и это заставляет протекающую в нём электрическую энергию перемещаться быстрее, приливать к лицу, обжигая изнутри. Даже в её доме он, должно быть, поместился бы с трудом. Она смотрит на него, запрокинув голову.       ― Ничего, это было даже весело, ― улыбается.       Они молчат. А потом Диззи снова обращается к нему:       ― Тебя Эйлмер зовут, ведь так?       ― Да.       ― А я Диззи.       ― Я знаю, ― смущается он.       ― То-то ты так на меня таращился, ― она упирает руки в бока.       ― Я не…       ― Не нужно. Всё и так понятно.       И Диззи дотрагивается до его по-птичьи когтистой руки, способной трансформироваться в поршень. Он ощущает её прикосновение – нежное.       ― Я чувствую к тебе такое… Мне сложно это описать. Словно моя душа просится на свободу. Я хочу петь для тебя, ― срывается с его губ, и слова подхватывает налетевшим ветром. ― А ты? Не чувствуешь того же?       Она всё ещё смотрит снизу вверх. Когда порыв ветра раздувает её шёрстку и взмётывает смешной хвостик, в её небесно-голубых глазах мелькают светлые блики.       ― Это в воздухе? Кажется, да. Я никогда ничего подобного…       Эйлмер просит разрешения присесть на крыльцо и делает это максимально осторожно. Диззи садится рядом с ним. Потом она позволяет ему пригладить свой жёлтый мех. Когда Эйлмер чувствует, как он мягко проминается под его пальцами, он вспоминает о своей мечте. Наверное, такими должны быть на ощупь облака.       ― Ты же один из ваббоксов? ― спрашивает она.       Эйлмер подтверждает.       ― Я интересовалась вами. Читала и о таких, как ты, с разных островов. Мне показывали их фотографии. И знаешь, что я заметила? ― Диззи делает паузу и одаривает его взглядом, полным проникновенного любопытства. ― У них у всех сердца наружу, или их хотя бы можно рассмотреть. А ты единственный, кто прячет его в скорлупе. Почему?       ― О, просто… Однажды я отдал его кое-кому, но в итоге мне слишком дорого обошлась его починка.       ― И поэтому ты запер своё сердце? Чтобы обезопасить? ― она вглядывается в его зелёные глаза за стёклами очков, точно наблюдая за рыбками в аквариуме.       ― Да, но уже долгое время я думаю, что готов вручить его тебе.       ― Хорошо подумай над этим. Однако, ― Диззи прислоняется к его плечу, ― я обещаю, что буду его беречь. Что это значит для тебя?       ― Думаю, приблизительно то же, что для вас помещение яиц в чаши, ― задумывается Эйлмер. ― На большее я, к сожалению, не способен. Это моя единственная возможность выразить…       ― Вот как. Похоже, я тебя понимаю.       Диззи ощущает, как он дрожит от волнения.       ― А как ты относишься к тому, что я не смогу возложить яйцо?       ― Ну, среди монстров тоже не все хотят его возложить, и это нормально, ― она беззаботно улыбается. ― Важнее связь на уровне души и то удовольствие, которое вы друг другу доставляете.       ― Правда?       ― Не беспокойся, Эйлмер.       На небе сияет радуга, когда на очередной встрече Эйлмер решается выпустить своё сердце на волю. Его грудь, покрытая перьями из тонкого металла, раскрывается, являя Диззи золотую сферу. Они сидят в тесноте, и Диззи – у него на коленях, греется в островной энергии, и её совсем не пугает его сходство с паровой машиной. Лёгкое парящее сердце величиной почти с её туловище попадает ей в руки, и она ласково прижимает его к своей пушистой груди, любуется солнечными переливами на его золотистой поверхности.       ― Я люблю тебя, ― говорит Эйлмер, закрывая её большими механическими крыльями.       ― А я люблю тебя, ― отвечает Диззи, оглаживая узоры на их прозрачных перепонках. ― Так красиво. Кстати, почему ты не летаешь?       ― Я должен летать. Когда-нибудь у меня получится. Но я не хочу быть там один.       ― Тогда возьми меня с собой. Давай вместе рискнём, совершим прыжок веры.       ― Я уверен, попутный ветер будет к нам благосклонен, ― смеётся Эйлмер.