Ничего не останется после

В голове непрерывно вьётся неприятная и досадная мысль. Она вязкой липкостью оглаживает стенки черепа и оседает где-то в горле, а затем стекает поближе к сердцу, словно маслянистая чернь. Навязчивый голос шепчет едкие, словно яд, слова. О том, что он безвольный кретин, из разу в раз пляшущий на одних и тех же граблях. Что это ничем хорошим не закончится, если он не прекратит. Что он снова всех подводит, вот так потакая собственным слабостям. И в первую очередь, он этим предаёт себя, потому что себе же и обещал, что больше не сунется в эти дебри. Но он снова и снова падает в бездонный омут, и уже не хочет возвращаться. Ведь, стоит только переступить порог, встретиться с мягким солнечным взглядом и заметить такую знакомую улыбку… и все мысли вмиг уходят вон. Шуичи всегда встречает его негромким «как ты?». И разве он может просто развернуться и уйти? Разумеется, нет. Что-то горячее отчаянно вздрагивает в тесноте рёбер и шепчет-шепчет-шепчет без остановки. Только 3 тихих слова. Я Тебя Люблю Пока он снова не попытается заглушить их бездумными разговорами и смехом. Ему страшно и жутко. Потому что всё чаще он останавливает себя за секунду до того, как эти самые слова сорвутся с языка. Он ловит себя на том, что едва не признаётся Сайхаре по несколько раз на дню. И думает совсем не о том, о чём следовало бы — он думает о том, как бы Шуичи на это отреагировал. И есть ли у него хоть один-единственный шанс? Ну не смешно ли? Он чувствует, как всё, что выстраивалось между ними — высоченные стены и непроходимые преграды — рушится, стоит только Шуичи едва заметно улыбнуться. От звука его голоса содрогаются все барьеры, возведённые с таким небывалым усердием. И Кокичи почему-то даже не жалеет. Ему всё чаще кажется, что эти стены он сам себе и напридумывал. Потому что Шуичи не похож на человека, который сумел бы кого-то возненавидеть всерьёз. И потому что, не похоже, что Шуичи сильно против его компании. Потому что он волнуется так, словно Кокичи для него действительно что-то значит. Эта мысль временами становится единственным его утешением. Но правда всего одна… Сайхаре не до любви. Он всегда весь в делах. Вечно погрязший в мыслях и планах, взваливший на себя ответственность за всеобщее счастье, хотя никто и не просил. Но вот такой вот он. Всю душу из себя выскребет и раздаст. А себе никогда ничего не оставит. Куда уж тут до любви? Хотя есть много всего, что Шуичи любит. Он любит этот большой уютный дом и время, что они все проводят вместе. Любит общие вечера кино. Любит шумные завтраки, гадкий горький кофе и свои дурацкие книжки. Шуичи любит. И может даже его, Кокичи, он тоже любит. Но это совсем не та любовь, которая могла бы его спасти. Что-то сродни симпатии. Кокичи думает, что он для него на уровне где-то между кофе и книжками. И это точно не то, что могло бы помочь ему выбраться из кровавых лап смерти. Сердцу мало простого «нравишься», недостаточно одного «готов терпеть». Но он благодарен и за это. По крайней мере, Шуичи больше не пытается делать вид, что его нет. Не отводит взгляд, от которого в припадке заходится истерзанное сердце, а иногда даже улыбается. Улыбается и позволяет остаться рядом, даже если всего на вечер. Кокичи никогда вслух не признается, но эти вечера — самое ценное, что было между ними после симуляции. Одна из тех немногих причин, от которых скорая смерть казалась ещё мучительнее. Кокичи зевает. Сонно трёт покрасневшие от недосыпа глаза и старается устроиться поудобнее на чужой кровати. Где-то в стороне слышен негромкий шум: перестук клавиш, торопливое царапанье ручки и редкие тихие вздохи. Часы отстукивают равномерный ход, устремляясь далеко за полночь, ненавязчиво намекая на поздний час — ему пора уходить. Даже если уходить совсем не хочется. Там, в темноте и одиночестве, всё всегда одно и то же — нескончаемые мысли и невыносимая боль. Там запах крови и горький привкус цветов. А здесь — тихий шелест и такой знакомый запах. Всё здесь пахнет Сайхарой. Горьким шоколадом и поздней осенью. Шуичи склоняется над столом, выписывая время от времени короткие заметки в блокноты. Чуть хмурится, от чего на лбу появляется тонкая складка, и устало щурит внимательные глаза. Настольная лампа очерчивает его профиль мягким контуром, заботливо оглаживает каждую черту лица, горит нежным пламенем в тёмных волосах и на длинных ресницах. Шуичи словно весь слит из чистого янтаря, исцелованного солнцем. И Кокичи, крепче сжимая в объятиях мягкое одеяло, в очередной раз убеждается, что у него не было ни малейшего шанса. Он даже не помнит, когда именно пустоту в сердце — холодную и неприветливую — сменило тёплое, щекочущее чувство, которому поначалу даже названия не нашлось. Оно просто было. И всё на этом. Появилось внезапно и осталось навсегда. Интересно, думает Ома, могло бы так случиться, чтобы Шуичи полюбил его в ответ? Могло бы так статься, что цветы в лёгких внезапно бы исчезли без следа. И вновь бы вернулось то до одури приятное, почти позабытое тепло… Когда часовая стрелка стремится за пределы второго часа, усталость напоминает о себе ноющей болью в спине и неприятной резью в глазах. Сайхара откидывается на спинку тихо скрипнувшего стула и позволяет себе ненадолго прикрыть глаза. Снова засиделся допоздна. А ведь завтра… точнее, уже сегодня куча ещё не начатых дел. Пора бы избавляться от дурной привычки заниматься только ночью. Голова вот-вот снова начнёт гудеть. Монотонный шум ноутбука почти усыпляет, пока на внутренней стороне век мерцают неясные искры — напоминания о насыщенном дне. Сонливость медленно пробирается по венам, от кончиков пальцев до усталых плеч. Пока откуда-то сбоку не выныривает из тишины приглушённый вздох. Сайхара резко распахивает глаза, с секунду размышляя, не показалось ли. И всё же склоняет отяжелевшую голову к плечу, вглядываясь в темноту, от которой почти не спасает настольная лампа. Но даже её неяркого отсвета хватает, чтобы разглядеть силуэт, сжавшийся на его кровати. Точно. Кокичи. Но… уже так поздно. Неужели, уснул? Как можно тише Шуичи поднимается из-за стола, шагает к кровати, замечая, как тёмный силуэт дрожит. Ома хмурится во сне, сжимает тонкими пальцами ткань одежды где-то в районе сердца и корчится, словно от боли. Его дыхание неровное, сбитое. Судорожные вдохи рвут тишину, как будто каждый даётся с трудом. Кокичи мучается от кошмаров. И Сайхара размышляет, не это ли одна из причин, почему он приходит к нему изо дня в день. Но, наверное, тёмные круги под его глазами должны были навести на эту мысль намного раньше. Осторожно Шуичи тянется к нему рукой, приглаживает мягкие спутанные волосы, надеясь хоть немного успокоить его сон. Но, похоже, выходит не очень. Кокичи крепче сжимает край одеяла в руках. И… Боже, какие же у него тонкие руки. Мысль совершенно несвоевременная, но невольно он удивляется, как не заметил этого раньше. Кокичи в принципе до невозможного бледный и истощённый — этого даже полумраку ночи не скрыть. Он обычно никого не подпускает к себе настолько близко, сторонится лишнего контакта. Хотя, вспоминая его слова, это ещё подумать надо, кто тут кого избегает. Сайхара давно уже запутался в их кошках-мышках. А потому сейчас, когда выдалась возможность, подмечает деталь за деталью, и внутри что-то дёргается в немом сожалении. Он смотрит на его неспокойное во сне лицо и пытается вспомнить, когда всё это началось. Когда его присутствие рядом перестало беспокоить. Когда от одного только звонкого голоса перестала вскипать кровь. И когда пропало всякое желание продолжать избегать встреч. Кажется, словно это было пару вечностей назад, а на деле — куда меньше. Он пытается отыскать в себе хоть тень былой обиды и злости, и не может. Не может злиться на такого Кокичи. Уязвимого, хрупкого и… неожиданно человечного. Другого. Совсем не похожего на злой образ, созданный самим Верховным Лидером в Игре. «Может, ты и не знал меня никогда» С недавних пор он всё чаще об этом думает. И как так случилось, что Кокичи Ома вновь обвёл его вокруг пальца, а он заметил это только сейчас? Так глупо. С тонких дрожащих губ слетает сдавленный всхлип, а в уголках чужих глаз что-то неясно поблёскивает. Шуичи думает, стоит ли его разбудить и избавить от тяжёлого сна. Когда Кокичи внезапно со вскриком подскакивает на кровати, хватаясь руками за шею. Жадно ловит ртом желанный воздух и всё равно словно надышаться им не может. Его плечи крупно дрожат, а не видящий ничего взгляд пронзает пустую тьму. — Ома? — негромко зовёт Сайхара, заставляя его содрогнуться всем телом. Тот вдруг оборачивается в его сторону. И в глазах — самая настоящая паника. Тёмная, неспокойная, ничем не скрытая, плещется в глубине зрачков вперемешку с чистым ужасом. Он едва успевает разомкнуть губы, как будто пытаясь что-то сказать. Но изо рта вырывается только задушенный хрип. Вновь крупно вздрагивают плечи, и мальчишка заходится в надрывном кашле. Зажав рот рукой, он спрыгивает с кровати и мигом бросается к ванной комнате даже прежде, чем Сайхара успевает понять, в чём дело. С громким стуком захлопывается дверь. И едва приглушённый стенами кашель заставляет вновь и вновь вздрагивать. Он осторожно, почти боязно приближается к двери, но рука так и замирает на дверной ручке. — Ома-кун? В ответ — только надрывный хрип, и даже через эту чёртову дверь Шуичи слышит, как ему больно. Что-то странное и мучительное бьётся в груди. Что же делать? Как бы поступил Рантаро? Может ли он сейчас хоть как-то помочь? Облегчить чужую боль? Он мечется в неспокойной тревоге, слыша, как Кокичи за дверью содрогается от нестерпимой боли, выкашливая собственную жизнь и с трудом сдерживая болезненные всхлипы. Сколько это длилось, он не вспомнит. Казалось, время в те мгновения схлопнулось в одну болезненную точку и растянулось на сотни часов. Удушливый кашель долго не стихал. Но воцарившаяся затем тишина зазвенела как никогда оглушительно. Шуичи тяжело сглатывает, борясь с нарастающей паникой, и наконец замирает перед дверью. — Кокичи? — неуверенно окликает он. И, не получив ответа, сжимает дверную ручку. — Я… я вхожу. Протяжный скрип распарывает мрачное безмолвие. И в лицо резко ударяет едкий запах крови — слишком знакомый ему, разом вызывающий в голове непрошенные образы и слова. Но он не позволяет себе дрогнуть. Лишь замечает, как Кокичи обессиленно сползает по стенке. И тут же бросается к нему. Он тяжело дышит, точно сквозь боль, обхватывает руками ноющие рёбра, на губах ярко-алые капли, скатывающиеся к подбородку. С измученного лица окончательно сошли все краски, лишь нездоровая синева просвечивающих вен. Сайхара сжимает губы, заставляет себя ровно встать на ноги. Старается не обращать внимание на когда-то белоснежную раковину, что теперь вся в тёмно-красных разводах, окровавленных соцветиях и мелких голубоватых лепестках. И, спустя мгновение, протягивает мальчишке мокрое полотенце. Замечает, как сильно дрожат чужие руки, когда Кокичи пытается оттереть кровь с ладоней. А потому, не говоря ни слова, присаживается напротив, забирая полотенце из ослабших пальцев. Кокичи не сопротивляется, позволяя Шуичи заботливо сжать его руки в своих и осторожно стереть красные следы. Не сводит глаз с его сосредоточенного, но всё равно слишком очевидно беспокойного лица. Даже когда тот мягкими движениями вытирает подсохшую кровь с его губ. Когда он отстраняется, Кокичи наконец удаётся поймать его взгляд. В горле дёргается пульс, заставляя тихо откашляться. И в это мгновение в глазах Шуичи столько паники, что становится даже смешно. А желание сказать глупость, чтобы разрядить обстановку, становится невыносимым. — Я не буду извиняться за это, — пытается он. — Ты сам позволил мне уснуть. Шуичи на это даже не реагирует. Только хмурится и подсаживается рядом, плечом к плечу, сжимая в руках красную от крови ткань. Пытается не вздрагивать лишний раз — таким сиплым и непривычно слабым звучит чужой голос. — И часто у тебя… такое? — Если ты будешь так мило волноваться каждый раз, я готов делать это чаще. Кокичи улыбается, встречаясь с недоумением в серо-золотистых глазах. А Сайхара удивляется, как у того хватает наглости отшучиваться после того, что произошло. Но, пожалуй, это даже лучше. По крайней мере такой Кокичи кажется более… живым. Более привычным. Как будто и вправду совсем не выкашливал горсти цветов несколькими минутами ранее. Он уверен — если бы увидел, как Кокичи паникует, то и сам уже не смог бы взять себя в руки. Шуичи молчит какое-то время, не зная, как себя вести и куда деть отчаянную тревогу внутри. А та только всё больше растёт. — Как давно это началось? — потухшим голосом спрашивает он. — И… почему ты рассказал только Рантаро? — М? — Кокичи вскидывает голову. — Неужели Сайхара-чан ревнует? ~ — Не ёрничай. — Что ж… — он пытается глубоко вздохнуть, но тут же вздрагивает от боли в истерзанных лёгких и морщится. Больше. Никаких. Лишних. Движений. — Я никому ничего не рассказывал, — хрипит он. — То, что Амами-чан всё узнал — простая случайность. Случайность? Что же это за случайность такая? Шуичи смотрит, как Кокичи, прижав ладонь к груди, старается успокоить шумное дыхание, чтобы не вызвать новой волны боли. А в голове крутится неприятная мысль. Ну конечно… — Так значит… ты и не собирался никому говорить? — догадывается он. У Омы дёргается уголок губ в неком подобии нервной полуулыбки. Он беспечно ведёт плечами, а у Сайхары от этого что-то внутри начинает вскипать. — Почему?! — Резкий вопрос звучит, точно вспышка молнии, отражаясь от плиточных стен звонким эхом. Шуичи смотрит на него не то со злостью, не то с глубокой обидой. — Почему ты снова пытаешься справиться со всем в одиночку?! — Я… — Я думал, Игра научила тебя чему-то, — Шуичи, кажется, только сейчас понимает, что вспылил. Но ничего не может с собой поделать, только бессильно отводит взгляд и давит сквозь зубы: — Даже если не мне… ты мог рассказать кому угодно. Но не страдать в одиночестве. Он устало качает головой, как будто что-то внутри действительно глубоко задето. Молчит. Не похоже, что ждёт ответа. Но Ома тихо-тихо выдыхает. — Это бы ничего не изменило… Судорожный вздох слетает с чужих губ. Сайхара трёт руками лицо, пытаясь успокоиться, и сжимает пальцами волосы, опуская голову. Молчит долгие минуты, нервно отстукивая ногой. — Кто это? — прямо спрашивает он, даже не надеясь услышать ответ. И, очевидно, не получает его. Мальчишка рядом смотрит на него с бесконечной усталостью в глазах и с тихой, едва читаемой мольбой. А может, он просто себе это выдумал. Кокичи не станет говорить. И уж точно не ему. — Ну конечно, — разочарованно выдыхает детектив. Чувство беспомощности давит непосильной тяжестью. И Кокичи, кажется, замечает это. Замечает, как Шуичи крепко сжимает руки, почти впиваясь ногтями в кожу. Видит и то, как он всё реже смотрит ему в глаза, как будто боится увидеть там осуждение. И словно боится услышать один-единственный вопрос, который так часто задаёт сам себе. «Почему ты не можешь мне помочь?» Почему-то в памяти среди шума неспокойных мыслей возникает давний разговор с Рантаро. «Скажи, это всё: забота, волнение. Это искренне? Или ты просто пытаешься загладить вину?» И он думает, что в чём-то тот всё-таки был прав. Но ведь нечего было бы заглаживать, не будь он так бесконечно перед ним виноват. — Амами-кун сказал мне задавать правильные вопросы, — вспоминает он. Голос звучит безжизненно и тускло. Он горько усмехается и признаётся полушёпотом: — но я понятия не имею, какие вопросы должен задавать. Ома ёрзает на месте, не уверенный, ждёт ли Шуичи ответа от него или просто пытается излить душу. Лишь следит за его понурой неподвижной тенью, застывшей на полу, потому что в глаза ему смотреть тот по-прежнему отказывается. — И знаешь в чём главная загвоздка? — Шуичи издаёт подобие нервного смешка. Этот звук, кажется, рождается, словно боль, где-то в его груди и скользит выше по горлу. — Это работает с кем угодно. Но когда дело касается тебя, у меня голова идёт кругом. Кокичи тихо-тихо смеётся. — Я удивлён. И тогда Шуичи с недоумением глядит в его сторону. Слишком ожидаемо, но только на это он и рассчитывал. — …что даже в таком состоянии я всё ещё способен вскружить вам голову, детектив. Сайхара растерянно фыркает и отворачивается, сердито выдыхая тихое «Нашёл время», и обнимает себя за плечи, как будто ему вдруг стало не по себе. Они молчат. Секунды. Минуты. Кокичи откидывает голову назад, касаясь затылком холодной плитки. Прикрывает усталые глаза. Безумно клонит в сон. Создаётся ощущение, словно каждая клеточка его тела наливается свинцовой тяжестью. Возле плеча лёгкое, едва ощутимое движение. Тепло, исходящее от Шуичи, такое слабое и невыносимо далёкое, но дурманит не хуже успокоительных. Ему больно от того, что вновь приходится по старой привычке отшучиваться, вместо внятного ответа. Но у него просто нет выбора. Хочется уйти. Может хоть так эта боль притупится. А ещё… по-прежнему хочется остаться… Он твердит себе, что не имеет на это права. Шуичи слишком хороший — не прогонит. Но пользоваться этим… нельзя. Он и так оплошал, не заметив, как уснул. И только добавил ему лишнего беспокойства. Это хоть и приятно — видеть, что ему не всё равно. Ему. НЕ ВСЁ РАВНО. Подумать только… Но нужно идти. Шуичи и так делает ему одолжение, пока терпит его присутствие рядом. Нужно идти… Но проходят минуты. А он всё так же не находит в себе сил даже подняться в места. — Признание бы всё решило, — неожиданно подаёт голос Сайхара. Его мягкий полушёпот заставляет Ому вынырнуть из объятий сна и устало приподнять веки. — Разве? — Сонно бормочет он. — Кем бы ни был этот человек, он заслуживает знать. Шуичи по-прежнему пялится в сторону, как будто обращается даже не к нему, а к самой пустоте. А может, к самому себе. Так нестерпимо хочется взять его лицо и силой повернуть к себе. Заставить посмотреть на себя в конце-то концов. Но Кокичи знает, что не сделает этого. Кто-то, кем он был когда-то в прошлом, может и сделал бы что-то подобное без задних мыслей, просто чтобы насладиться чужим смущением. Но он — нет. Как бы сильно этого ни хотелось. Он смотрит на чужую руку. Так близко лежащую рядом с его собственной рукой. И пытается подобрать слова. Шуичи не знает, о чём говорит. В его словах всё звучит так до безумия просто, что в пору рассмеяться. Признание? К чёрту такие признания! К чёрту, если они никому облегчения не принесут. Заслуживает знать? Может быть. Но это не та правда, которая ему нужна. Он заслуживает знать. Но совсем не заслуживает той боли, что последует после. — Скажи, Сайхара… если бы ты знал, что никогда не получишь взаимности, а после твоей смерти, человек, которого ты любишь, будет винить в этом себя… Шуичи вздрагивает. Поворачивает голову, но смотрит как будто куда-то сквозь. А Кокичи продолжает, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И… зная, на что обрекаешь человека, которого любишь больше всей жизни… — сглатывает болезненный ком. — Ты бы… смог признаться? Он видит, как губы Шуичи складываются в тонкую линию — он всегда делает так, когда сомневается. Но… по крайней мере одно радует — он, кажется, действительно задумывается над этим вопросом. — Я… — пытается он. Взгляд блуждает растерянно по стенам, словно, не найдя ответа внутри себя, Шуичи надеется отыскать его здесь, снаружи. Но так и не находит. Шумно выдыхает и сокрушённо качает головой. — Я не знаю. Кокичи трёт глаза, отрывая от стены отяжелевшую голову. И заставляет себя подняться. — Вот и я не смог. Он вздыхает. И Сайхаре чудится, что в этом вздохе сожалений больше, чем от Кокичи за всю жизнь можно было ожидать. Ома оглядывается на него. Задерживает взгляд. Но не произносит больше ни слова. Как будто поставив точку в этом их странном диалоге. Всё, что остаётся Сайхаре — не продолжать. Да и продолжать больше нечего. Кокичи сказал всё, что хотел. Тогда… что это за чувство недосказанности, что чувствуется в каждом его взгляде? Шуичи останавливает его на пороге. Хватает крепко за плечи и разворачивает к себе. Заглядывает наконец в глаза и… замирает. Кокичи смотрит устало, чуть удивлённо разве что. Но на дне зрачков извивается нечто, что Сайхаре отчего-то кажется смутно знакомым. Это чувство оплетает его когда-то яркие радужки цвета летних сумерек, словно языки чёрного дыма. Когда-то давно… точно такими же глазами на него смотрел Кайто. Зная, что обречён. Кокичи не станет бороться. В его взгляде, в его движениях, в каждом тяжёлом слове и вздохе сквозит отчаянием. Не станет. Он оставил все надежды, словно сам уже давно схоронен где-то глубоко в сырой земле. Но… почему же руки мелко дрожат? Почему трясутся едва-едва искусанные губы? Почему Кокичи всего несколько минут назад давил из последних сил улыбку? Почему отвечал сквозь болезненный хрип? Зачем он пытался сделать вид, что справляется… всё это время? И сейчас… его губы снова складываются в слабое подобие улыбки. Не говоря ни слова, он накрывает немеющими пальцами руки Шуичи и тихо стягивает их со своих плеч. И Сайхара не может найти в себе сил помешать ему. Ома заглядывает в его глаза напоследок и уходит. Холодный воздух из коридора оседает тлеющей прохладой на щеках. И почему… снова так больно?..