Ничего не останется после

Стоило ли удивляться, что большую часть утра он проводит с невыносимой головной болью, склоняясь над унитазом в попытке не выблевать все лёгкие. Чёрт бы побрал Миу с её проклятым «как в последний раз». Так паршиво ему ещё никогда не было. И вот мало ему было своих проблем. Так ещё и Ирума всё никак не успокоится со своими едкостями с самого утра. А самое-то обидное, что ей, выпившей ничуть не меньше, хоть бы хны. Вон с каким энтузиазмом выдумывает новые колкости. Сторонние звуки превращаются в месиво гудения и неясного шума, как будто его головой под воду опустили. Мир покачивается из стороны в сторону, отказываясь стоять на месте. Или это его так мотает? Хочется просто закрыть глаза и пролежать где-нибудь в холодном углу несколько часов, пока, возможно, не станет полегче. Но к горлу снова ползёт ком. Миу в стороне всё веселится, продолжая припоминать вчерашнюю ночь. И её громогласный смех бьёт по голове огромной метафорической наковальней — по крайней мере, ощущается она совсем как настоящая. — Ненавижу… тебя, — тяжело давит Кокичи, прежде чем снова опустить голову. — Ой-ой-ой! Да если бы не Великолепная Миу Ирума, ты бы сейчас и дальше убивался о том, какой ты бедный-несчастный-всеми-на-свете-брошенный, — корчится Миу, словно передразнивая его. — А то, может, и дальше бы слюни пускал. Скажи спасибо, что в твоей жизни хоть какие-то острые ощущения, раз на личном фронте ничего не светит! Не выдержав, Кокичи хватает что-то, первое попавшееся под руку, и с размаху швыряет в сторону надоедливого звука. — Эй! Ты, блять, смотри, куда кидаешься! — девушка отскакивает в сторону, успев увернуться в последний момент. Предмет — он даже не умудрился посмотреть, что именно это было — с грохотом попадает в стену. «Жаль не в голову», — думает Ома, прикрывая глаза в надежде успокоить вращающуюся картинку вокруг. Рантаро наконец возвращается, останавливаясь где-то в проходе. Кивает молчаливо Ируме, и Кокичи так безмерно благодарен тому, как одно только его присутствие заставляет ту наконец-то заткнуться хоть на пару чёртовых минут. Парень садится на корточки рядом, заботливо треплет по плечу, привлекая внимание и тянет к нему агрессивно шипящий стакан. В каждом его движении столько терпения, что уже только от этого становится чуточку получше. Он благодарен ему уже потому, что тот не начнёт его отчитывать. Будет вздыхать слишком часто, качать головой недовольно и так по-родительски снисходительно, но воспитывать его уж точно не возьмётся. Как минимум, потому что толку от этого всё равно ноль. Кокичи умудряется кое-как разлепить глаза и залпом осушает стакан, почти не морщась. — Да чего ты его водичкой отпаиваешь? — так сладко-ядовито смеётся Миу. — Дай ему чего покрепче, как миленький на ноги встанет. — Иди к чёрту со своим «покрепче», — выплёвывает Ома, прежде чем вновь закашляться. Его выворачивает снова и снова. Но, по крайней мере, стоит быть признательным, что хотя бы цветы пока наружу не лезут, подозрительно притихшие со вчерашнего вечера. Хотя… он с трудом может вспомнить, как они вообще добрались до дома. Воспоминания мутные, прерывистые и перебивчатые. Только тот разговор с Рантаро запомнился удивительно чётко — а после него сплошная неразбериха. Ну, хотя бы он запомнил, что они всё-таки пришли в конечном итоге к пониманию. Потому что последние дни, проведённые в муках полнейшего одиночества, оказались куда более невыносимыми, чем он предполагал. Всё-таки каким бы независимым и самодостаточным он ни пытался казаться, всегда продолжал нуждаться в чьей-то поддержке. А быть слабым рядом с кем-то, от кого не нужно было всё скрывать, оказалось на удивление легко. И со временем чьё-то присутствие (его конкретное присутствие) стало чем-то необходимым. Он не знает, как долго продержался бы, не будь Рантаро рядом. А потом неожиданно появилась Миу. Их случайное «примирение» тогда изменило очень многое. Это всегда удивляло Кокичи: как многое в их мире решают слова. Ведь иногда хватает одного-единственного «прости», чтобы заслужить чьего-то прощения. Пусть это простое слово порой и давалось с огромным усилием. Миу тогда сказала, что они оба конкретно облажались. И, пожалуй, была как никогда права. Вот так одно простое «прости» вернуло в его жизнь ещё одного человека. Они не обсуждали прошлое, решали просто не вспоминать былое лишний раз. И это было даже к лучшему. Они никогда не были настолько близки, чтобы разговаривать по душам. Да и… душевный разговор с Миу Ирумой? Даже звучало отвратительно. Про его болезнь Миу тоже вспоминала редко. Она никогда не говорила этого вслух, но он знал: гением эту идиотку называли не просто за красивые глаза. Разумеется, она поняла всё сразу. Поняла и то, что он знает об этом. А ещё она была достаточно мозговитой, чтобы догадаться — рассказывать об этом не стоит. Может, не до конца понимала причины, а, может, ей и вовсе было совершенно плевать. Тут уж всякое могло быть. Но одно внушало спокойствие — она не станет говорить. Ни Сайхаре, ни кому бы то ни было ещё. Даже из простой мести. Но гораздо больше Кокичи поразили её попытки помочь. Своеобразные, конечно, речь ведь о Миу. Нелепые и странные, совсем не такие, какие придут в голову нормальному человеку — она не навязывала им с Шуичи встречи, не устраивала разговоры, не заставляла идти признаваться, как будто это хоть сколько-нибудь могло решить проблему. Её методы были другими. Но действенными. Даже банально отвлечься это помогало. И он уверен — вчера, увидев его, сидящего в полном одиночестве тёмной кухни, она подумала только о том, что может помочь ему встряхнуться. Она не помогала с болезнью, с болью и цветами. Она помогала с мыслями — едва ли не самой страшной и беспощадной частью его медленной смерти. Потому что и кровь, и боль, и даже цветы всегда приходили только за мыслями. Он мог сколько угодно держать под контролем собственные слова, действия и эмоции. Но со своей головой сражаться никогда не мог. Кокичи плещет в лицо холодной водой, поднимает тяжёлую голову и фокусируется на собственном отражении в зеркале. Усталом, бледном, почти неузнаваемом. Но где-то за спиной маячат два знакомых лица, жизни и понимания в которых достаточно, чтобы оставаться на ногах столько, сколько будет нужно. Пока болезнь в один день не окажется сильнее. Он смотрит с тоской в их, так незаметно ставшие родными, глаза и надеется, что этот день не настанет как можно дольше.

***

Когда он, обессиленный и безнадёжно уставший уже с утра, входит в кухню, с трудом перебирая непослушными ногами, со стороны опять слышится знакомый голос: — О, Бо-оже, — издевательски тянет Миу. — Вы только посмотрите, кт- — Заткнись. На это простое слово уходит остаток сил, и он измученно падает за стол между ней и Рантаро, немного пришедший в себя после мучительного начала дня. Вокруг веет запахом кофе и чем-то сладким. Ирума помешивает ложечкой нечто в чашке — чай такого цвета быть не должен, поэтому Ома не без причины делает вывод, что «кое-что покрепче», предлагаемое ему раннее, оказалось именно там. Судя по тому, каким довольным становится её лицо после первого же глотка, он чертовски прав. Рантаро по другую сторону расслабленно тычет вилкой в омлет. Его задумчивый взгляд лениво блуждает по столу, а на руках свежие белоснежные бинты. Кокичи почему-то не может вспомнить, как давно они появились, и когда, собственно, Амами уже успел где-то пораниться. Но в голове такая сумбурная каша, что даже эта мысль не задерживается надолго. Сейчас в самом разгаре утро. Обычно в это время на кухне шумно, не утихают разговоры, отовсюду звон посуды и сонные зевки. Но сегодня здесь непривычно тихо. Кокичи не находит в себе сил осмотреться — любое движение головой заставляет тошноту вновь подкатывать к горлу — так что он просто смиряется с мыслью, что здесь больше никого нет. По крайней мере, никто не донимает его вопросами, что было вчера, раз у него такой вид, а значит… либо никто его просто не заметил, либо никого здесь и не было. И… раз уж никто подобные вопросы не задаёт… он сделает это сам. — А что вообще… было вчера? Миу сбоку давится «чаем» и сдавленно хохочет. Слишком уж весёлая с утра пораньше. А Амами только неловко прокашливается, уродуя свой завтрак с ещё большим усердием. — Что? — Сомневаюсь, что ты правда хочешь знать, — не унимается девушка, издевательски выгибая бровь. — Ну, на самом деле, всё не настолько плохо, — уклончиво тянет Рантаро. — Но… пожалуй, соглашусь с Миу. Кокичи недовольно хмурится, чувствуя себя просто ужасно глупо. И вот это уже совсем не смешно. Ни капли. Разве похоже, что он смеётся? Эти двое решили ему нервы потрепать? Он не в настроении для подобного. В мыслях, сколько ни пытайся их разбирать, один сплошной туман и дыры в воспоминаниях. — «Не настолько плохо»? — уточняет он, теряя терпение. — Было, — снова веселится Миу. — Пока ты не начал ныть о том, как тебя всё достало и что ты сейчас же пойдёшь признаваться во всём своей Джульетте. Кокичи давится воздухом и едва не падает со стула, передёрнувшись. Её заявление ощущается неприятным жжением на коже — совсем как пощёчина. — Вы же… остановили меня, да? — бледнеет он, вжимая пальцы в край стола. А когда те двое отводят неловкие взгляды, и вовсе готов тут же хлопнуться в обморок. — Э-эй! — Как бы тебе сказать… — наконец решается Рантаро, по-прежнему избегая смотреть на него. — Мы правда пытались… — Но Сайхара так удачно попался тебе в коридоре, — Миу беспощадно рубит сплеча, наслаждаясь нарастающей паникой в его глазах. Ома сглатывает тугой ком в горле, чувствуя, как отливает от лица вся кровь. Он же не мог? Не мог так легко и глупо… облажаться? Не мог же? — Я… я ведь н-ничего ему не… — А, — Амами, кажется, только сейчас понимает, в чём дело. И спешит успокоить: — Нет-нет, ничего такого. Ты, конечно, очень пытался, но… Он переводит взгляд к Миу, точно спрашивая, стоит ли продолжать. И, не успевает Кокичи выдохнуть, как она, словно только и ждавшая этого самого момента, безжалостно топчется по остаткам его надежды с торжествующей ухмылкой. — А потом тебя стошнило прямо на его глазах. — М-меня… что?.. Мысли неторопливо мнутся, пытаясь переварить весь смысл услышанных слов. А затем осознание обрушивается ему на голову тяжеленным молотом. Сердце, ухнув, падает куда-то в желудок, а в голове не остаётся ни одного цензурного слова. Он ударяется головой о стол и сдавленно кричит в прижатые к лицу ладони. Ужасно… — Почему вы допустили это? — приглушённо стонет он, мечтая провалиться сквозь землю, чтобы никто не видел его позора. — Да ладно тебе. Он так забеспокоился, — Рантаро сочувствующе треплет его за плечо, звеня бесчётными браслетами. Пока Миу театрально смахивает невидимую слезинку. — Эх. Беспокоился бы кто-нибудь и обо мне так же, — мечтательно вздыхает она. — Заткни-и-ись Может, это какое-то проклятье? Порча? Заговор? Может, он насолил кому-то настолько сильно, что теперь ему так мстят? Мало того, что он постоянно косячит, находясь в абсолютно здравом состоянии. Так ещё и умудрился облажаться, даже не контролируя себя. Должен же этому быть хоть какой-то конец? Может, если он запрётся в своей комнате до скончания дней, Шуичи и не вспомнит о том, что произошло? Как он теперь будет смотреть ему в глаза?! Боже… Просто невозможно… И когда в его жизни стало так много проблем?.. Кокичи глухо бурчит что-то, растекаясь по столу. В пульсирующей и невыносимо ноющей голове чувствуется движение каждой мысли, и сквозь этот неясный шум едва-едва слышен тихий скрип двери. — Ох, Ома-кун, — его, кажется, передёрнуло от одного только звука его голоса. — Тебе лучше. Кокичи измученно стонет куда-то в поверхность стола. Кто-то сверху определённо ненавидит его всем сердцем. Иначе почему всё это происходит именно с ним и именно сейчас?! — А? Я… Что-то не то сказал? Шуичи, кажется, от такой реакции мигом теряется — Кокичи буквально слышит это в его голосе. Но когда он собирается уже что-то сказать, то обнаруживает, что не может заставить себя даже пошевелиться. — Нет, Сайхара, всё то, всё то, — отвечает за него Амами, толкая локтем. — Ему лучше. Он добродушно улыбается. А когда Миу рядом предательски хмыкает «не надолго», лишь качает головой и давит сквозь улыбку: «просто игнорируй её». Чужое замешательство ощущается каждой онемевшей клеточкой кожи. Кокичи надеется, что Шуичи хватит этого «ему лучше», и он просто развернётся и уйдёт по своим делам. Но… — Тогда… Ома-кун? …наверное, стоило бы уже давно уяснить, что Шуичи слишком нравится разрушать его надежды. Кокичи отрывает тяжёлую голову от стола и неловко поворачивается на стуле, давая понять, что слушает. Хотя сам стыдливо прячет глаза. — Может, сейчас не самое подходящее время, — Шуичи нервно мнётся на месте. — Но… мне всё не даёт покоя то, что ты сказал вчера. Ома мелко вздрагивает, чувствуя, как заколотилось в горле сердце. С мольбой и паникой он оглядывается на Миу и Рантаро. Но те только пожимают плечами. Вот же… — Н-ну… не стоит верить всему, что я говорю, — нервно смеётся он. — В конце концов я ведь Лжец! — Вот как, — тихо выдыхает Шуичи. И то, каким расстроенным звучит его голос, заставляет Кокичи снова открыть рот. — А… что я сказал тебе вчера? Шуичи на словно бы невзначай брошенный вопрос удивлённо моргает и, кажется, начинает понимать, что к чему. — Так ты не помнишь? — догадывается он. И хочет сказать что-то ещё, но обрывает себя на полуслове. — Тогда… думаю, это уже не так важно. Он снова вздыхает и разворачивается, тут же устремляясь к выходу. — П-постой! Вскакивая с места, Кокичи спотыкается о стул и, неловко выругавшись, бросается следом. От резких движений у него жутко кружится голова. Но, едва он выскакивает за дверь, кто-то крепко хватает его за руку. Шуичи?.. Он утягивает его в сторону, подальше от чужих ушей и глаз, и, оказавшись за дверью просторной гостиной, оглядывается по сторонам, убеждаясь, что они действительно остались одни. У него на лице тревожная серьёзность. И Кокичи это настораживает, но в то же время… вызывает интерес. То самое знакомое волнение всегда возникало, когда Шуичи раз за разом раскрывал все его уловки в Игре. Он и забыл, как сильно скучал по этому. Сайхара подходит ближе. Настолько, что Оме приходится почти задирать голову, чтобы видеть его глаза. Он, кажется, даже не замечает, что невольно теснит его к стене. Гладкая холодная поверхность касается лопаток, и Кокичи это ощущение совсем не нравится. Он бы предпочёл, чтобы у него было как можно больше путей отступления, но один только взгляд Шуичи — ТАКОЙ взгляд — заставляет всё внутри неметь. — Эта болезнь, из-за которой ты кашляешь цветами… Она… Обычно мягкий и робкий голос звучит непривычно твёрдо, но как бы Шуичи ни пытался, у него не получается скрыть лёгкую дрожь. Кокичи умеет замечать подобные мелочи. Но всё это… в один короткий миг перестаёт иметь хоть какое-то значение. Потому что Сайхара, не отводя взгляда, едва слышно выдыхает: — …Она из-за меня? Из-за меня?.. Она… из-за меня? Она… И в этот миг Кокичи чувствует, как весь его мир рушится… Трещит по швам и расходится с оглушительным треском. В глазах у Шуичи сотни… нет, тысячи эмоций. Они сменяют друг друга со скоростью света, и в этом бесконечном круговороте не удаётся разглядеть ни одну из них… Слова застревают в горле… Потому что в этот самый миг воплотился в реальность один из его самых ужасных ночных кошмаров. Он, наверное, должен что-то сказать? Возразить? Это такое странное ощущение… Словно всю жизнь готовился к одному конкретному моменту, а когда он наконец настал, ты просто стоишь, как идиот, и не может связать между собой два слова. И… почему, вопреки сковывающему изнутри ужасу, его губы расплываются в улыбке? — Ома-кун?.. Он хочет кричать… рвать горло и расцарапать себе руки, но… зажимая ладонями рот, он почему-то… — Пфф… ПХАХА! — …смеётся. Он смеётся. Так искренне и заливисто, словно услышал самую замечательную шутку. Он смеётся так, как не смеялся никогда в жизни. И Шуичи мигом тушуется, бормоча смущённое «О Боже», думая, что ошибся, и даже не подозревая о том, что попал в точку. Кокичи хватается за рёбра — со стороны похоже, словно он всё не может уняться. Но на деле он просто чувствует, как сквозь кожу режутся цветы. В уголках глаз проступают слёзы. Ему больно. Нестерпимо больно. Но Шуичи увидит лишь то, что его глупый вопрос рассмешил его до самых слёз. — Ахах, Боже… — Он смахивает слезинку, стараясь успокоиться, и давит сквозь слёзы смех: — Что такого я вчера тебе наговорил, что заставил тебя так думать? Во взгляде Сайхары ни тени былой уверенности. Он выглядит… виноватым? Да, виноватым. И до жути смущённым. — П-прости, — бормочет он, стыдливо отводя взгляд. — О чём я только думал… Он отворачивается, пряча пылающее лицо. И мысль, что это просто до безумия очаровательно, проскальзывает быстрее, чем Кокичи успевает запретить себе об этом думать. Шуичи, услышав ещё один несдержанный смешок, тут же пытается уйти. Но Ома оказывается быстрее. — Не, погоди-погоди, — он хватает Сайхару за рукав и резко выдыхает, как будто наконец успокоившись. — ЧТО я тебе сказал? Шуичи ничего не говорит. Но, по крайней мере, больше не пытается сбежать. И эта минутная пауза оказывается как нельзя кстати, позволяя привести бешено колотящийся пульс в порядок. Ничего страшного не произошло. Шуичи думает, что ошибся. Он ничего не знает. Эта мысль успокаивает, но в то же время заставляет цветы под рёбрами снова ожить. Кокичи бесшумно сглатывает вязкий ком, обещая себе, что не задержится здесь надолго. — Ты сказал… что всегда хотел быть моим другом… — едва слышно признаётся Сайхара, по-прежнему молчаливо отказываясь смотреть в его сторону. — И поэтому ты решил, что я до смерти в тебя влюблён? — насмешливо бросает Ома, через силу заставив себя остановиться прямо перед Шуичи. И тут же строит обиженное лицо. — Сайхара-чан такой эгоист, раз думает, что весь мир крутится вокруг него~ — Вы вечно мне чего-то не договариваете! — внезапно вспыхивает тот. — Что ещё я должен был думать? Он наконец-то смотрит на него. В хмуром взгляде пылает невыносимое смущение вперемешку с раздражением и обидой. Но он больше не отводит взгляд, отчего сердце Омы пропускает пару ударов. — Эй-эй, не надо так злиться, — наигранно защищается он. — Вообще-то это правда! — Что… правда? Я действительно до смерти в тебя влюблён. Кокичи шумно вздыхает, устало потирая переносицу. У него всё ещё кружится и болит голова, а теперь ещё и по горлу ползут мерзкие горькие цветы. Но он просто не может взять и уйти. Конечно он знал, что Шуичи поймёт, что ему чего-то не договаривают. Вот только он и подумать не мог, что это так его заденет… Да, он не имеет ни малейшего понятия, что успел наплести ему вчера. Но он просто обязан что-то сказать. Пока Шуичи не понял, как много раз ему солгали за последние несколько дней. — Я действительно хотел быть твоим другом, — неохотно признаёт он. Я бы хотел куда больше, чем просто быть твоим другом. Но теперь надеюсь, что ты никогда об этом не догадаешься. — Ну, знаешь, тупица Момота-чан вечно хвастается, что у него есть такой хороший «ПрИяТеЛь», — корчится он. — Что мне даже стало немного завидно. Шуичи недоверчиво косится на него. — Снова скажешь, что солгал? — слабо усмехается он. Кокичи только жмёт плечами. — Тебе виднее. Сайхара устало вздыхает, прикрывая глаза. Не похоже, что он в самом деле ему поверил. Но и доказать обратное не пытается, а значит, всё уже не так плохо. Верно ведь? — Ты вчера извинялся за что-то, — вновь вспоминает детектив. И Кокичи приходится приложить максимум усилий, чтобы не начать биться головой о стену. — Всё говорил, что очень виноват передо мной. И я… — О, да ладно! — обрывает его Ома, нагло прерывая попытку вновь затронуть эту тему. — Ты не можешь осуждать меня за то, что я нёс полнейший бред, пока был не в себе! Все люди под алкоголем несут всякий вздор! Шуичи смотрит на него с лёгким прищуром. И задерживает взгляд достаточно долго, чтобы дать понять — он знает, что Кокичи пытается сделать. И всё же принимает правила. Лишь измученно выдыхает, молчаливо позволяя ему повернуть разговор в другое русло. — Тогда… тебе лучше не напиваться так больше. — Вот уж спасибо, Кэп, — обиженно бурчит Ома в ответ, закатывая глаза. И Шуичи наконец улыбается. Слабо, только краешком губ. Но для Кокичи эта улыбка значит многое. Пожалуй, даже слишком многое. — Я боялся, что ты всё ещё сердишься после того случая с фотографиями, — негромко признаётся Сайхара. — Мм? Разве могу я сердиться на Шумая, когда он делает и говорит всякие глупости? — Кокичи с любопытством наклоняет голову вбок. И затем лучезарно лыбится. — Сайхара-чан куда важнее дурацких фотографий. Шуичи неловко поднимает глаза. Расплавленное солнце в глубине его зрачков приходит в движение, растекаясь сверкающей магмой. И Кокичи уверен, что смог бы придумать куда больше метафор, описывающих невероятность Шуичи. И каждая из них была бы лучше другой. Но когда на родном светлом лице вновь появляется улыбка — нежная, робкая и куда искренней того изгиба губ, что был раньше — он уже не может думать ни о чём другом. — Спасибо, Ома-кун. Мне правда было важно это услышать, — негромко произносит Сайхара. — И я рад, что у меня есть такой друг, как ты. В глазах проступают слёзы и Кокичи шмыгает носом, стараясь перевести всё в игру. Он натягивает маску неутешного горя и вновь слишком наигранно всхлипывает. — Твои слова греют мне сердце, — растроганно хнычет он. Нет. Не греют. Ни черта. Это его «друг» окончательно подпаливает всё, что от его сердца осталось. Оно где-то глубоко внутри жжётся и горит. Догорает, рыдая навзрыд. Пока в один день не останется лишь крошечный уголёк… Но Шуичи улыбается… Пусть устало и больше из простой вежливости. Но улыбается. Пусть он не верит всему полностью, по-прежнему теряясь в догадках и собственных страхах. Пусть. По крайней мере, Кокичи уверен, что после его смерти Шуичи не станет во всём винить себя — он сделает что угодно, чтобы так и было. Кокичи считает, что его собственная жизнь за счастье Шуичи — не такая уж высокая цена. Шуичи заслуживает большего. Гораздо, гораздо большего. Он уже принёс в мир больше пользы, чем Ома когда-либо смог бы. И ему кажется, что он всё ещё бессовестно пьян, что он бредит, потому что в голосе Сайхары столько нежности, сколько он не заслуживает. Нет. Он наверняка нетрезв, и эта дурманящая мягкость ему просто кажется. Вот отоспится и даже не вспомнит ничего. Ни этого дурацкого разговора, ни болезненно клеймящего «друг», ни ласки в чужих глазах. Напоследок Шуичи снова обращает на него слишком понимающий взгляд и, прежде чем уйти, просит Кокичи позаботиться о своём здоровье и побольше отдыхать. И только дождавшись согласного кивка с его стороны, наконец уходит. В гостиной Ома остаётся один. И только тогда позволяет себе прекратить свой маленький спектакль. Ноги внезапно подкашиваются, и вязкая слабость окутывает всё тело. Медленно скатившись по стене на холодный пол, он прижимает ладонь ко рту и выплёвывает мелкие голубые цветки. Хорошо, что Шуичи не заметил. Он и так отнимает у него слишком много времени. Кокичи справится и сам. Он ведь всё-таки обещал, что справится. В конце концов… пока он может хотя бы изредка видеть, как любовь всей его жизни улыбается ему, этого будет достаточно.