Ангел и демон

      Пансион Святого Леонарда слыл блюстителем старых традиций и порядков, но кое-какие новшества все же проникали в его стены. Одним из них были дежурства на кухне — два раза в неделю туда по расписанию отправлялись несколько воспитанников старших классов, и их основная обязанность заключалась в помощи в приготовлении различных блюд для школьного стола. Большинство учеников любили эти дежурства за возможность стащить что-нибудь вкусненькое, но еще больше были довольны родители — им больше не приходилось беспокоиться, что их оторванные от дома на целые годы сыновья вернутся совершенно не приспособленными к жизни.       День тридцать первого октября был свободным от уроков — все готовились к торжественной службе в честь Дня Всех Святых, назначенной на следующий день. Отец Бернард заходил в младшие классы, читал мальчикам жития святых и просто беседовал с ними. Ссориться и шалить никто не думал — в классах и коридорах стояла тишина. В церкви репетировал хор, то и дело обрываемый регентшей, всегда особенно злой и нервной перед большими праздниками.       Празднование Хэллоуина в католическом пансионе не поощрялось, но из года в год это правило исправно нарушалось. Дети делали себе костюмы из всего, что попадется под руку, и бегали по школе, приставая к учителям, воспитателям и старшеклассникам с криками «Süßes oder Saures!». Те ворчали, но все же щедро одаривали проказников якобы случайно находившимися в их карманах сладостями.       Но самым ожидаемым событием этого дня был праздничный ужин с обязательными тыквенными пирогами на сладкое. Именно по этому поводу на кухне с самого утра кипела работа. В воздухе висел густой пар и то и дело раздавались лязг металла, звон посуды и шипение приготовляемых блюд. Основную работу делали главная повариха фрау Кнодель и ее помощники, и ей — энергичной даме с весьма крутым характером, но таким же добрым сердцем — частенько приходилось подгонять самых неповоротливых из них крепким словцом на баварском диалекте, отчего дежурные старшеклассники порой покатывались от смеха.       В тот день Макс, Джем и Джером дежурили вместе. Габриэля с ними не было — он, как один из певчих, пропадал на репетиции в церкви. Устроившись в одном из углов, троица занималась приготовлением начинки для пирогов — они чистили и резали тыкву и бросали ярко-оранжевые кусочки в громадных размеров кастрюлю с кипящей водой.       — Не понимаю, как это вообще можно есть… — ворчал Джем, который терпеть не мог тыкву и все, что было хоть в малой части с ней связано.       — Тебя научить? — хитро ухмыляясь, предложил Макс. Нарезание тыквы ему порядком надоело, и он уже прикидывал, какую из своих фирменных проказ он может выкинуть здесь, в кухне. Но, увы, сегодня он должен быть паинькой — родители, возвращавшиеся из очередной деловой поездки, проезжали через Мюнхен — ближайший к школе большой город — и выразили желание забрать сына на выходные. А значит, нужно было приложить все усилия, чтобы не заработать очередное наказание и не остаться без отпуска.       — Не-а… мне и так хорошо… — буркнул Джем, снова принимаясь за выдирание семян из ненавистных овощей.       В это время стоявший у плиты Джером извлекал из кипятка размягченную тыкву и тщательно растирал ее. И, похоже, это занятие ему нравилось — игравшая на его лице загадочная улыбка говорила сама за себя. Между тем Макс, видя, что Джем не настроен ни на какие разговоры, решил выбрать новую жертву для своих юмористических потуг, и его выбор пал на Джерома.       — Что, дружище — нашел свое призвание?       — Скорее, хобби, — с той же улыбкой ответил он. — Помню, мы с бабулей часто вместе готовили, когда я жил у нее. У нее даже отдельный фартук для меня был…       — А сейчас? — невольно поинтересовался Макс. Джером нечасто откровенничал со своими новыми друзьями, поэтому он решил оставить свои подколы на потом и воспользоваться шансом узнать побольше.       Рыжеволосый попытался подавить невольно вырвавшийся из его груди вздох, но чуткое ухо Макса все же смогло его уловить.       — Ее не стало, когда мне было десять. Внезапно. Представляешь — еще утром она собирала травы в саду, а вечером уже лежала вся холодная…       — Прости… — смущенно пробормотал Макс, мысленно проклиная свое любопытство и не в меру болтливый язык.       — Все в порядке. Ты же не знал.       — Уже обжился тут? — подал голос Джем.       — Тут не так плохо, как я раньше думал. Не знаю, говорил я вам, или нет… но я тут, скажем так, не совсем по своей воле оказался — вот и накрутил себя, как не знаю что…       — Да ну?       — Ну, да. Мой отец и этот граф… как его?       — Штольберг? — подсказал Макс.       — Точно! Так вот — мой отец и этот Штольберг однажды вели вместе какие-то дела. Вот он через него и пристроил меня сюда, когда я ушел из команды. А я чего хотел? Хотел быть, как все — жить дома, ходить в обычную школу с обычными ребятами. Но отцу я был дома не нужен — вообще нигде…       Повисло неловкое молчание. Джем, пытаясь скрыть замешательство, снова углубился в работу, а Макс почувствовал себя неуютно. Неисправимый балагур и весельчак, он хотел делиться этим со всеми, кто его окружает, но в этот раз он, сам того не желая, задел за живое того, к кому испытывал искреннее уважение.       — Понятно теперь, о чем Штольберг тогда с нашим директором перетирал… — негромко сказал он Джему.       Тот едва заметно кивнул в ответ.       Доносившиеся с другого конца кухни шипение пара и громогласные ругательства фрау Кнодель не позволили Джерому расслышать слова Макса, но он все же почувствовал собравшиеся над головой троицы тучи и поспешил их развеять.       — Чего раскисли, джентльмены? — улыбаясь во весь рот, воскликнул рыжеволосый. — Что было, то было — в конце концов, с вами в этой обители голубых кровей не так уж и скучно.       Гроза миновала, и Макс незаметно выдохнул.       — Гэба бы сюда… С самого утра в хоре горло дерет… — нарушил затянувшееся молчание Джем. — А ты, кстати, в курсе, что ему завтра восемнадцать исполняется? — обратился он затем к Джерому.       — Правда? Не знал…       — Я все хотел сказать тебе, но наш турецкий камикадзе меня опередил, — с комической беспомощностью развел руками Макс.       — Чего вякнул, шпана белобрысая?! — Джем изо всех сил включить свою фирменную интонацию, которой все хулиганы школы и ее окрестностей боялись, как огня, но предательски просочившиеся в голос нотки смеха испортили ему все дело. Макс же и пальцем не шевельнул — он прекрасно знал, что его не в меру вспыльчивый, но добродушный друг скорее сам себе оторвет руку, чем поднимет ее на своих лучших друзей.       — И что же ему подарить? Восемнадцать всего раз в жизни исполняется, — принялся выпытывать у парней Джером.       Те недоуменно переглянулись.       — Тут такое дело… — нерешительно начал Макс. — Гэб терпеть не может подарки.       — Точно! — вмешался Джем. — Гордый, как шайтан! Да только пусть попробует не принять — я с ним после этого даже разговаривать не стану.       — Согласен! — тряхнул своими рыжими кудрями Джером. — Хоть какую-то мелочь преподнести надо. В конце концов — кто еще это сделает, если не мы? Он же совсем один…       Макс отвел взгляд в сторону, и его губы тронула чуть заметная многозначительная ухмылка. Как художник, он очень тонко чувствовал людей вокруг себя, и просто не смог не уловить ту излишнюю запальчивость, с которой Джером произнес свою последнюю фразу. Он уже догадывался, что, несмотря на практически братские отношения в их «фантастической четверке», Габриэль все же вызывал у рыжеволосого что-то большее, чем простая дружба, какая обыкновенно бывает у мальчишек. Но что? Этого он пока понять не мог. Впрочем, сейчас было не до таких сложных размышлений…       — Есть тут у меня одна маленькая мысль… — лукаво улыбаясь, начал Макс, но тут поблизости раздался громовой бас поварихи:       — Ну что, языки у вас работают, а руки где?! Где начинка, спрашиваю?! Мне вас до Второго Пришествия ждать прикажете?!       — Все в порядке, фрау Кнодель! Все в лучшем виде, — с этими словами Джером указал на стол, на котором стояла внушительных размеров металлическая миска с растертой в пюре тыквой.       Фрау Кнодель тщательно размешала оранжевую массу и, видимо, осталась довольна. Вскоре в миске появились яйца, несколько крупных горстей специй и сгущенка, вид которой заставил мальчишек облизнуться.       — Недурно. Теперь живо все это в формы — и марш отсюда. А то еще, чего доброго, крысиную отраву мне туда подкинете…              — Ну, так какая у тебя мысль? — спросил Джером у Макса, который уже успел набить себе рот результатом их недавнего совместного труда.       Праздничный ужин шел полным ходом — шумно и весело. Даже наставники махнули рукой на вверенных им воспитанников, и обыкновенно занятый наказанными штрафной стол пустовал. Макс оглянулся и нашел Габриэля в другом конце трапезной — тот пришел одним из последних и не успел присоединиться к своим друзьям. Вид у него был крайне уставший, и он с трудом глотал куски.       Убедившись, что он их не слышит, Макс прошамкал полным ртом:       — А такая — самый главный подарок должен быть вроде как от меня, но и как бы от всех нас! Я еще недели две назад набросал все на бумаге и отправил, куда надо. Сегодня получил мейл — все готово.       — Я тоже завтра сваливаю и кое-что надумал… — вмешался Джем.       — Даже боюсь спрашивать, что, — наигранно закатил глаза Макс.       В ответ Джем весьма чувствительно ткнул белобрысого проказника локтем в бок и, напустив на себя самый грозный вид, прорычал:       — Кухня все еще рядом — вот я подвешу тебя над огоньком и зажарю, как барана!       — Hilfe! — тоненько пропищал Робеспьер.       А Джером тем временем ломал голову, под каким предлогом он завтра исчезнет из школы хотя бы на пару часов — и в то же время он втайне радовался возможности побыть с Габриэлем один на один. Снова и снова всплывала в памяти та дождливая ночь, когда он впервые прижал Габриэля к себе, вдохнул запах его волос заглянул в его чудные светло-карие глаза, которые так доверчиво смотрели на него в темноте гостиной…       Среди каждодневной рутины они ничем не выдавали того, что между ними было в ту ночь. Но день ото дня желание Джерома пережить это мгновение еще раз становилось только сильнее — и все это порождало в его душе взрывоопасную смесь страха и невероятного притяжения. Вот и сейчас, несмотря на то, что они сидели на значительном расстоянии друг от друга, их взгляды нечаянно пересеклись — и Джером снова почувствовал в своем сердце острый укол, вливший в него что-то теплое, тяжелое и в то же время легкое. Как этому обычному кареглазому парню удалось так быстро и так глубоко проникнуть в его душу и сравнять с землей все то, чему его учили с малых лет?! Он должен быть сильным, но рядом с Габриэлем эти слова разом теряли весь свой смысл…

***

      Первого ноября, в День Всех Святых, Габриэль проснулся с предчувствием, будто страшное несчастье вот-вот должно свалиться на его голову. Макс еще вчера вечером уехал с родителями и должен был вернуться только в воскресенье. Габриэль невольно вспомнил, что тот весь предыдущий день вел себя так, будто планировал операцию по захвату и порабощению мира, но спрашивать что-либо было бесполезно — когда это было нужно, Робеспьер молчал, как партизан. И, по-видимому, то же самое он наказал двум остальным членам их квартета — те ни единым словом не выдали секретов белобрысого затейника.       До побудки еще оставалось немного времени, и Габриэль решил немного понежиться в постели перед тяжелым днем с его торжественной службой в церкви. Внезапно на ночном столике завибрировал мобильник — на прикрытом треснувшим в углу защитным стеклом экране высветились уведомления о новых письмах на электронной почте. И тут Габриэль понял, что за предчувствие навалилось на него тяжелой каменной плитой, как только он открыл глаза — письма пришли от разного рода интернет-магазинов и сайтов с дежурными поздравлениями с днем рождения…       Для детей, которые растут в любящих семьях, день рождения — один из самых ожидаемых праздников. Но Габриэль не был одним из них. из года в год этот день был для него скорее испытанием, чем радостью. Какая-то незначительная мелочь от тетки и ее мужа, пара таких же ничего не значащих слов — вот и все. И когда другие дети рассказывали о том, как они праздновали свои дни рождения, где были и что им подарили, маленький Габриэль просто молчал. Он старался уйти куда-нибудь, где рядом не будет этих счастливчиков с их глупой радостью по поводу, казалось бы, самого обыкновенного дня.       Но до конца спрятаться от этого не получалось, и в его тогда еще детское сердечко все же прокрадывались едкая обида и зависть к тем, кто встречал новый год своей жизни среди любви и радостных лиц. Как дорого он бы дал тогда, чтобы получить хотя бы малую часть этой радости — только ее! И черт с ними, с подарками и всей прочей чушью…       К счастью, когда Габриэль вырос, эти чувства немного утихли — он просто стал проживать этот день так, как если бы ждал, когда наконец закончится слишком долго льющий дождь. Но этот год был совсем не таким, как раньше. Сегодня не просто его день рождения — сегодня его совершеннолетие.       «Вот, я и вырос…» — думал он, скользя взглядом по покрытому тонкой сетью трещинок белому потолку. — «И зачем, спрашивается…?»       Внезапно ощутив навалившуюся на него тоску, он вскочил с постели, подошел к окну и распахнул его настежь, словно прося свежий осенний ветерок прогнать из головы тяжелые мысли.       Едва за Габриэлем захлопнулась тяжелая деревянная дверь церкви, как на него тут же коршуном налетела фрау Урсула. Весь ее вид буквально кричал о том, что ее нервы уже сдавали — седые волосы, всегда гладко причесанные и завязанные в узел, торчали во все стороны, а безукоризненной чистоты белый воротничок едва держался на тонких завязках.       — Ах, явились наконец! Вы мне нужны!       Габриэль невольно сглотнул, пытаясь сообразить, где, когда и как он умудрился нарушить порядок.       — Я что-то натворил, фрау Урсула?       Тонкие губы регентши дернулись в нервной судороге.       — Лично вы — пока еще нет! Но дело в том, что наш солист именно сегодня изволил заболеть, и я отдаю его партию вам — больше ни на кого не могу положиться!       — Но я…       — Никаких «но»! У вас ровно час! — сунув в руки ошеломленного парня молитвенник, фрау Урсула едва ли не волоком потащила его к группе певчих, заканчивавших последние приготовления.       В последнюю секунду перед началом Габриэль почувствовал, как все внутри сжимается от волнения и страха снова сбиться и опозорить себя и других в праздничный день. Как когда-то перед началом нового учебного года, он обвел взглядом церковь — и неожиданно увидел Джерома. Но в лучистых голубых глазах рыжеволосого больше не было той жуткой непроглядной темноты, которая так поразила его. Вместо нее — ободряющее, теплое сияние, обращенное только на него.       И оно пронзило Габриэля, как луч света. Дыхание выровнялось, а дрожь в крепко сжимавших молитвенник застывших пальцах улеглась.       — Ну, была не была… — шепнул он, и в тот же миг по церкви разнесся знакомый призывный звон колокольчика.       Всю службу Джером не мог отвести взгляд от Габриэля. Пение псалмов чередовалось с проповедями отца Бернарда, но они его мало интересовали — он только ждал, когда Габриэль начнет, произнесет первые слова молитвы, которые затем подхватит хор. Его лицо просветлело — на нем теперь читались торжественность и благоговение.       А его голос… Обычно он мало чем отличался от голосов других парней-подростков, но как нежно и напевно звучал он сейчас! Каждый перелив, каждая нота проникали в самое сердце Джерома, и ростки зарождавшегося в нем чувства, которые он всеми силами пытался вырвать с корнем, снова оживали. Сияние горящих свечей и неожиданно выглянувшего из-за плотных туч холодного осеннего солнца, окружали Габриэля светящимся ореолом — так, что он был похож на…       — Ангел… — почти неслышно произнес Джером, сам не ожидая этого слова. И тут же почувствовал, как его накрывает липкой, холодной волной страха. Он должен немедленно прогнать эти чудовищные мысли из своей головы — вырвать их, растоптать, уничтожить! И еще крепче запереть двери того уголка своей памяти, где хранит воспоминания, которых боится больше всего на свете. Как хорошо, что Габриэль сейчас так сосредоточен на псалмах, что не видит, что творится с ним сейчас…       Джером считал минуты до окончания торжества. Ему нужно было уйти. Собрать в горсть все мысли и чувства. Отбросить лишнее. И подумать над сюрпризом для именинника.       Публика постепенно покидала церковь. Габриэль чувствовал себя, как забытый в холодильнике выжатый лимон, но похвала отца Бернарда и оскал фрау Урсулы, бывший одной из ее самых любезных улыбок, придали ему глоток бодрости. Он все же справился с со своей задачей, которая еще недавно казалась ему непосильной — даже несмотря на то, что вся служба прошла для него, как в густом тумане. Даже звук собственного голоса показался ему на мгновение чужим.       Ему хотелось отыскать Джерома и от всей души поблагодарить за молчаливую поддержку, но он исчез из церкви чуть ли не сразу, как только смолкла последняя молитва.       «Куда это его вдруг понесло?»       Действительно — еще до того, как он успел скрыться в ризнице, чтобы снять с себя певчее облачение, он отметил про себя, как быстро Джером скрылся из виду.       — Вылетел, как черт из коробочки, — пробормотал он сам себе, развалившись на опустевшей скамье и облегченно выдыхая после трудного начала дня. Но тут над его головой раздался знакомый густой бас:       — Герр Леманн!       Габриэль подскочил, как на пружине, вытянулся в струнку перед нависшим над ним герром Гундлахом, и тот едва заметно усмехнулся в усы.       — Хорошая работа. Вы отлично постарались в день вашего совершеннолетия, молодой человек.       — Danke schön, — отозвался «молодой человек», чувствуя, как при слове «совершеннолетие» разом усиливается его желание проредить этому солдафону часть его шикарных усов.       — Bitte schön, junger Mann. А теперь быстрее идите в общежитие — там вас ждут.       — Jawohl, — ответил Габриэль. Он не забыл об уставном поклоне наставнику, хоть и почувствовал, как его душа все быстрее перемещается в направлении пяток — только он справился с одной неожиданностью, как на него сразу же свалилась другая.       «Да что же за день такой сегодня?!» — раздраженно думал он, шагая в направлении общежития и пиная попадавшиеся под ноги камни.