Утром

      Олег любил смотреть на спящего Сашу.       Пожалуй, это было чуть ли не единственное время когда его брат был настолько… Расслаблен. Спокоен. Умиротворен.       Когда Саша бодрствовал, он всегда что-то делал, думал, всегда… Чему-то соответствовал.       Идеалу старшего брата. Идеалу медиума.       Олегу, честно говоря, это не нравилось. Ему не нравилось, что его Саша думал, что сам по себе он недостаточен.       Но он также понимал, что переубедить того невозможно — эта привычка проросла через всю его суть.       Тем более… В последнее время Саша намного более склонен сбрасывать с себя маски перед ним.       Это Олега очень радовало.       В конце концов… Сашина уязвимость в безопасности действовала как афродизиак.       И Олегу уже давно не было за это стыдно.       Споры с самим собой, неприятие себя, сложные отношения с братом — это осталось позади, и хорошо.       Олегу намного больше нравился финал, чем путь его достижения.       В конце концов, он действительно любил смотреть на спящего Сашу.       А ещё больше он любил его будить. Поцелуями.       Начал лёгкими, в лоб, в щеку, около глаза — по всему лицу. А потом поцелуя становились все более и более напористыми.       Более страстными.       Когда Саша просыпался так — это было красиво.       Глаза были затуманены ещё не полностью отпустившим сном, а все выражение лица источало мягкость.       Олег это любил.       Мягкость побуждала целовать сильнее. Прикусывать нижнюю губу, зажав ее между зубами, посасывать язык, проходить собственным языком по Сашиным клыкам.       Саша никогда не отвечал сразу — будто наслаждался тем фактом, что его готовы целовать и без отдачи, но при этом и долго терпеть не мог.       Целоваться с ним было охуенно. Языки переплётались, губы скользили по губам.       А ещё по утрам Саша никогда не боролся в поцелуе.       Просто следовал за Олегом. Что, естественно, в остальное время делал крайне редко и это мы говорим лишь о поцелуях.       Честно говоря, от такого Саши, Олега вело, как кота от валерьянки.       Поцелуи с лица и губ неизбежно переходили на шею — она была слишком привлекательна, чтобы обойти её вниманием.       На этом моменте Саше начинал тихо постанывать.       Собственно, здесь Олегу и срывало крышу окончательно.       На самом деле, его совершенно нельзя в этом винить.       Стоны Саши больше походили на тихое мурлыканье. И это было прекрасно.       После этого события имели тенденцию развиваться гораздо быстрее — к счастью, у них давно вошло в привычку держать смазку рядом с кроватью.       В такие утра Саша имел обыкновение быть уже почти растянутым — в конце концов, если выдался свободный вечер, то грех проводить его скучно.       И это было ве-ли-ко-леп-но.       Горячо и мягко.       Долго они оба не держались — но удовольствия от этого не становилось меньше. Но не сегодня.       Олег смотрел на Сашу сверху, практически полностью лёжа на нем. Следил за каждым изгибом губ, за изломом бровей. К Саше невозможно было просто привыкнуть.       Следил за ритмом дыхания, видел признаки, которые говорили, что Саша тоже уже почти не выдерживает.       И именно тогда Олег замедлялся, практически прекращая двигаться.       В конце концов, такие утра — ещё и редкое удовольствие, когда он может заставить Сашу умолять.       И быть при этом настолько нежным, насколько только сможет. Сцеловывать слезы, ласково шептать на ухо и слушать Сашино «пожалуйста».       И смотреть, смотреть, смотреть.       Саша всегда говорил, что наиболее жесток Олег не когда сжимает руки до синяков и вгрызается губами в шею, не когда связывает и приказывает, а именно в таких моментах.       Когда нежностью доводит до исступления, как умеет только он.