Mauvais

За окном всепоглощающая тьма и гробовая тишина, не видно даже лучика лунного света, как и не слышно ни шороха. Еще днем все было наполнено жизнью, из каждого угла был слышен гул, так неприятно ударяющий прямо в голову, но такой родной, словно подобные звуки рабочего дня уже стали неотъемлемой частью жизни, рутиной. В комнате полнейший бардак, такой, будто здесь не убирались месяцами – на полу нет и сантиметра чистого места, стол завален какими-то книгами, листами и письменными принадлежностями, а шкаф ломится не от количества одежды в нем – от барахла, что притащили в дом отовсюду, из каждого приключения или похода в логово Короля Обезьян. Стоит убраться, хотя бы чуть-чуть, дабы по крайней мере визуально казалось, что комната – не помойка и не свалка мусора, вот только руки никак не доходят – вставать с кровати нет ни сил, ни желания, ни смысла. Его никто нигде не ждет, о нем не беспокоятся, ребята счастливо и беззаботно проводят время вместе, находясь в новом приключении, в которое Тэнга не взяли по одной простой причине – не хватило для него места в том транспорте, в котором команда отправилась в путешествие. Пигси, конечно, хотел было уступить свое место приятелю, но оставлять МК без присмотра столь заботливого и волнующегося о нем "отца" было бы настоящим преступлением, посему было принято решение оставить нахлебника лапшичной дома, приглядывать за всем и отрабатывать свой долг, прибравшись и сохранив место жительства "целым и невредимым". Во мраке комнаты было до невозможного тоскливо и тяжело, мысли смешались в кучу и этим комом давили на голову с силой равной нескольким тоннам. Так тяжко, так невыносимо больно было лежать одному, днями напролет втыкая в потолок, оставляя лапшичную в полнейшем хаосе, ибо никак не получилось встать даже за тем, чтобы поесть. Удивительно, как это так, Тэнг и не хочет есть? Чудеса случаются, когда человек настолько откровенно говоря заебался, что настроение перманентно отвратное. Мужчина раньше считал что люди врали, когда говорили будто у них камень на душе, будто так тяжело внутри, что мыслить становится сложнее, будто боль давит прямо на грудь, на сердце, заставляя хотеть взвыть от такой моральной пытки. Было до жути неприятно на себе осознать то, насколько сильно он ошибался, полагая, что все вышесказанное – не более чем преувеличения на почве эмоционального и плохого состояния. Осознание что лучше не станет, сколько бы времени ни прошло и что бы ни случилось, что как раньше уже стать не может, что теперь всё будет ужасно всегда, с неимоверной силой ударяло в голову, заставляя спустится откуда-то сверху, с небес, где все в розовых очках, в суровую реальность, где всем наплевать на Тэнга. Он и сам приметил, еще давно, что дела до него нет никому и никакого, что всем с высокой колокольни на то, как он себя чувствует, на то, что с ним происходит. Вот только до конца это осознать удалось лишь после того разговора с Макаком в фонаре. В разы тяжелее слышать такое от других, от тех, кто заметил, как к тебе относятся, чем понимать это самому. Понять-то это он понял, но принять до недавнего времени все не получалось – Тэнг все еще хранил в себе те остатки надежды на то, что все наладится, что это все – просто черная полоса его жизни, что все еще может стать хоть чуточку лучше. Сейчас же не осталось ничего – никаких ложных, до тошноты наивных надежд, никаких попыток совершенствоваться, меняться ради других, становится лучше, подстариваясь под каждого, дабы хоть ненадолго его посчитали хорошим, достойным. Мир попросту за пару дней наконец-то безвозвратно утратил абсолютно все свои краски, не радовало ничего, ничего не заставляло чувствовать себя лучше, да чего уж там, уже и не хотелось, чтобы его приняли, поняли, оценили по достоинству – осточертело постоянно пытаться, из кожи вон лезть, ради тех, кто за все годы проживания с ним до сих пор даже не осознали что мужчина вообще пытался что-то в себе менять. Для всех, для каждого из их "семьи", коей эту компашку назвать тяжело, Тэнг – лишь нахлебник, что только жрет все что увидит, сидит на шее Пигси, да толдычет постоянно о Короле Обезьян и своем нездоровом фанатизме по нему и его истории. Сколько бы времени ни прошло, как бы он ни совершенствовался, сколько бы усилий ни прилагал, чтобы хоть на чуточку приблизиться к тому, чтобы стать немного похожим на Великого Монаха, стать великим хотя бы для себя, сколько бы ни было вложено всего в эти попытки, для всех, для каждого Тэнг оставался бесполезным и странным. Миллионы самых разных мыслей нескончаемым потоком так и проносились в голове, но каждая из них вела лишь к одной – поскорее закончить всё. Абсолютно всё – бесконечные попытки стать лучшей версией себя, ведущие в никуда; старания понравится хотя бы друзьям, для которых, по большей части, Тэнг и старается; страдания от каждого прожитого дня, от понимая, что ему никогда не достичь того, чего он желает; да и попросту прекратить чувствовать – уж очень сильно эмоции и чувства бьют по сердцу, по душе, заставляя каждый раз ощущать себя настолько плохо, насколько это вообще возможно. В Тэнге нет ничего хорошего – он не такой сильный как Сэнди, не такой смелый, храбрый и находчивый как МК, не такой преданный и хороший друг как Мэй, не такой заботливый и любящий наставник как Пигси, не такой великий как Укун – в нем нет ничего. Тэнг – пустышка, очередной помешанный на своем кумире фанатик, который уже даже и фанатеть по Королю Обезьян не может – это не вызывает даже приближенно таких же сильных чувств и эмоций как раньше, не хочется узнавать что-то новое о том, о ком он, казалось, знал все. Мужчина не понимал даже как вообще оказался среди таких достойных всего "людей", когда он сам не умеет ничего. Кто там говорил, что время лечит? Ни черта. Лучше не становится, сколько бы времени ни прошло. Лучше не станет уже никогда. И дело даже не в том, что Тэнг не знает, что нужно сделать чтобы стало хорошо, стало хотя бы как прежде – он уже и не хочет, чтобы лучше становилось. Ему одновременно хотелось кричать и никогда больше не говорить ни слова, хотелось сломать все что он видит и не трогать больше ничего в своей жизни, хотелось чтобы кто-то был рядом и чтобы больше никого в жизни его не было. Столь противоречивые чувства уже давно засели в разуме мужчины, не собираясь уходить оттуда, казалось, даже на миг. Его рвало на части, выворачивало от ненависти, ему было так плохо, как не было никогда. И что самое страшное – ничего не прекращалось уже неделю. Если раньше подобное в течение дня проходило, то сейчас это состояние держалось слишком долго. Это пугало, пугало даже уже ничего не чувствующего Тэнга, который считал, что испытывать что-либо ему уже не дано. Пугало даже сильнее мыслей о самоубийстве, ведь если раньше они просто вспыхивали в разуме ученого моментами и это было мимолетное желание, то сейчас эти мысли прочно засели в его голове, и продолжительность плохого самочувствия лишь укрепила их. Теперь избавиться от всех страданий хотелось еще больше, еще сильнее, еще реальнее. Сейчас уже не казалось таким страшным поднести к коже острый нож, не казалось до дрожи пробирающим стоять на крыше очередного высокого здания, а идея купить мыло и веревку заиграла новыми красками. Уже не удерживало нежелание стать мертвым другом, мертвой родительской фигурой, мертвым фанатом – всем, как подтвердилось, будет наплевать. Единственное, что отделяет Тэнга от такой желанной, сладкой смерти – отсутствие сил. Есть желание, есть смысл, есть причины, но банально нет возможности даже на ноги подняться, чего уж там говорить о самоубийстве. Оставалось лишь надеяться, что если у него все же получится уснуть, то проснуться уже не выйдет – большее было сейчас невыполнимо. Ученый даже и не думал что бессоница может его преследовать – сон всегда был его любимой частью любого дня, и поспать Тэнг был готов в любой подвернувшийся момент. Сейчас же сколько бы он ни лежал с закрытыми глазами, как сильно бы ни был истощен как морально, так и физически – сон ну никак не шел. Не понять даже собственных ощущений – на груди то камень, не дающий даже дышать, то пустота, медленно, но верно тянущая его вниз, прямо на дно, где, не сумев вдохнуть глоток воздуха, он и погибнет, навечно уйдет на покой. И этого покоя уже ну очень хотелось – невыносимо все это ощущать, до дрожи тяжело, а главное – никого чтобы помочь рядом нет, преследующее желание закончить эти мучения раз и навсегда усиливалось с каждой минутой, хотя итак уже лилось через края. Страха становилось все меньше, как и разумных причин, отговаривающих его не заканчивать все прямо сейчас, вот так, из-за парочки плохих дней. Вот только эта парочка плохих дней били сильнее года, прожитого в страданиях и муках. Эта парочка дней донельзя изменила Тэнга, настолько, что от былого, действительно присущего ему величия, не осталось ничего. Это уже больше не Тэнг – его тело, да, но души в нем не осталось никакой. Разум затуманен. Перед глазами тьма, лишь еле различимые силуэты проплывают друг за другом, пока шатающиеся, слабые от голода ноги все подкашиваются, мешая спокойно дойти хотя бы до выхода из дома. Без очков не видно ничего, хотя, вряд ли они хоть как-то помогут что-то разглядеть в этой каше из серых кусков мебели, что никак не остановятся. Идти было совсем недалеко – благо лапшичная располагается совсем рядом с высоким зданием чего-то, отдаленно напоминающего офис – ученый не разбирался, да и сейчас смысла это делать нет. Он вваливается внутрь, стараясь вести себя как можно более адекватно, на удивление без единого падения доходит до лифта и трясущимися руками нажимает на кнопку последнего этажа. Лифт едет медленно, а в это время перед затуманенными глазами проносится вся его никчемная, скудная, жалкая жизнь. Тэнг слабо улыбается, вспоминая, как ему было хорошо с ними. Улыбается и медленно выходит из кабинки лифта, поднимась по лестнмце на крышу здания. Интересно, почему его до сих пор никто не остановил и не выгнал оттуда? Уверенным, шатающимся шагом он подходит к краю, смотря не вниз, вперед, на город. И вновь улыбается, все же опуская свой взгляд, будто проверяя, нет ли кого внизу. Как же свезло ему что вид открылся на узкий, темный переулок, где стоял мусорный бак и не было ни души. Ни одна мысль не мелькнула в его голове, ни одно чувство не озарило его пустую душу, ни одна эмоция не заставила его развернуться и пойти обратно в лапшичную. Одно лишь желание сподвигло Тэнга шагнуть вперед, расправляя руки и позволяя себе раствориться в свободном падении. Теперь все будет хорошо. Ребята приедут домой. Приедут в лапшичную. Пигси опять будет ругаться на Тэнга за то, что он не убрал дом. За то, что в его комнате опять беспорядок. За отсутствие самого ученого в доме. За эту чертову странную бумажку, лежащую на прилавке, сверху на которой лежали до боли знакомые круглые очки. "Вы меня пожалуйста извините, ладно? Мне не хватило сил убрать лапшичную. В этот раз я ничего не ел, не волнуйтесь, продукты не тратил. Я все уберу попозже. Вы только начните без меня, хорошо? Я помогу. Я буду рядом. Только продолжайте убираться и готовить. И не прекращайте своих приключений никогда.

С любовью,

Тэнг."

И Пигси будет ругать его за то тело, лежащее рядом с мусорным баком. И Пигси будет злиться на него за этот клочок бумаги. Пигси будет зол на очки, оставленные на этом же прилавке. Пигси будет зол на себя. Вот только больше не сможет отчитать за это Тэнга.

Никогда.