1.
2 января 2024 г., 03:23
— Это блеф, — его бровь выразительно выгибается, придавая тонким чертам лица выражение холодной надменности.
— Может быть, — пространно соглашается девушка, чьи изящные пальчики с идеальным маникюром, — о, эти иссиня-черные коготки, рассекающие истерзанную духотой кожу! — нетерпеливо, пожалуй даже интригующе, выстукивают неизвестный мотив на гладкой поверхности стола. — Но в глубине души ты знаешь, что я не бросаю слов на ветер.
Мужчина раздражённо прикрывает глаза. Он делает так всякий раз, когда пытается подавить опустошающее недовольство. Такое, которое возникает лишь при осознании собственного бессилия. Невозможность защитить дорогую сердцу девушку, без устали впутывающуюся в самые разнообразные опасности, каждый раз заставляет Нёвиллета задуматься. Быть может, ему стоит перестать терзать душу, найти любую женщину в качестве супруги, или и вовсе отказаться от идеи иметь семью... В его ли положении позволять себе такую роскошь? Где-то глубоко внутри он давно уже знает ответ. Понимает, что никого другого рядом видеть не хочет, и одиноким не будет: умрёт за неё, за игривую Фурину, за ту, что так легко ставит на кон всё, что имеет. Нёвиллет отдаст свою жизнь даже если она откажется от его сердца.
— Не хмурься, — смеётся, так легко, будто не она сообщает ему о решении интриговать против их босса, — кто в наше время мечтает о ранних морщинах? Хотя знаешь, подлецу всё к лицу.
Мужчина не выдерживает: он резко поднимается с дивана, упирается руками в столешницу, подаваясь вперёд, к собеседнице, впивается взглядом, отчаянно выискивает в её лице малейший намёк на шутку. Но находит только холодную уверенность, прикрытую мягкой улыбкой. Извиняющейся улыбкой.
— Фурина, — имя срывается с губ непрошенно, хочется увидеть, как она поднимет разномастные глаза, отзовётся. — Ты совершаешь оплошность. Мы не должны ввязываться в это.
Девушка поднимается со своего места и ловко копирует позу Нёвиллета, дразнится.
— Но я не говорила ничего о тебе, — говорит так тихо, но уверенно выдыхает прямо в его лицо. — Почему же ты сказал "мы"?
— Брось, неужели ты думала, что я хоть на секунду оставлю тебя, — он поджимает губы, не желая даже останавливаться на таких несущественных вещах. — Не переводи тему. Нам не стоит идти против босса. Ты ведь помнишь: мы семья, междоусобицы не потерпит, перестреляет, как взбесившихся собак.
Его слова тяжело оседают в воздухе, но Фурина их игнорирует. Хотя Нёвиллет знает, что она боится. Не меньше, чем он сам, а то и в разы больше.
— А сколько ещё мы будем чудовищами в его идеальном диктаторском мирке? — её колено встречается с холодной столешницей, а запястье, вокруг которого уже намотан его галстук, уверенно срывает любые петли с входной двери чужого личного пространства, притягивая так близко к глазам, губам, волнующему аромату духов, тягучему запаху её помады.
Нёвиллет мрачно усмехается в ответ на плещущийся в глазах девушки гнев чистейшей справедливости:
— Оу? Что такое, Харибда? Больше не устраивает быть ручным зверьком?
Намеренно использует имя, данное боссом. Отцом их небольшой преступной семьи, тем, кто стёр прошлое каждого из них, устроил перерождение. Новые имена должны служить высшей цели, стать символом избавления города от "недостойных героев", но превращаются в проклятие. Со временем глазам каждого человека из приближённого круга Полифема открывается истина: главарь безумен, ненавидит людей и мечтает бесцельно уничтожать. Ни о каком процветающем городе говорить не приходится. А они — его пешки. Подручные, названные в честь монстров из античных мифов.
Фурина ненавидит это имя. Оно пропитано кровью и жестокостью, оно гудящим эхом отдаётся в голове, оно помнит мечты, надежды и искренность, вложенные в него. Отвратительное, холодное, такое чужое теперь.
Девушка негодующе сверкает глазами в полутьме, шелк чужого галстука в этот момент ощущается кожей прохладным, в тон насмешке хозяина. Она не обижается, знает, что это закономерная реакция в попытке её отговорить от задуманного.
— Едкие замечания, Сцилла, дорогой, я готова выслушивать от кого угодно, но не от тебя, — костяшки её пальцев заметно белеют на фоне тёмно-синего галстука. — Ты ничего не изменишь своей язвительностью, разве что моё отношение к тебе.
Он устало выдыхает совсем рядом с её губами, — когда успел оказаться вновь так близко? — прикрывает глаза, пытаясь утихомирить бушующий внутри ураган. Верно, её не отговорить от задуманного. Но он может быть рядом, готовый кинуться за ней в пропасть, если это будет значить возможность переплести их пальцы на секунду дольше перед смертью.
Имена, которые дал им Полифем, до сих пор помнили его ядовитую усмешку. О, как он упивается по сей день точностью своего выбора! Харибда, прекраснейшая дочь бога морей, обречённая на существование в теле чудовища из-за обиды повелителя Олимпа. И Сцилла, ужасное создание, живущее на скалистых высотах. Их тандем губит каждого моряка, пытающегося преодолеть пролив между Италией и Сицилией. Кто не умрёт в ужасном водовороте Харибды, всасывающей в себя воды океана, тот станет добычей Сциллы.
Полифем отвечает просто: Нёвиллет выше простых людей, недоступен, груб, недосягаем, Фурина — прекрасна, но приравнивает свою прошлую жизнь к проклятию, а вместе они образуют смертельный дуэт. Ещё ни один враг их мафиозной семьи не дожил до момента, когда смог бы рассказать о методах работы Сциллы и Харибды. Видимо, никакого выхода у несчастных при встрече с ними действительно нет.
Но кое-что босс предусмотреть не смог. Скалистые уступы оказываются недостаточно высокими для того, чтобы воспрепятствовать чудовищам любить, а испитое до дна море не утоляет жажды до глубоких чувств.
Нёвиллет ловит чужие губы своими, оставляет лёгкий, извиняющийся поцелуй. Без слов просит прощения за потерянный на долю секунды контроль, результатом чего является яд в произнесённых словах. Она не заслуживает. Фурина, вдыхающая жизнь в каждую минуту его существования, достойна лишь слов восхищения.
— Прости, моя милая леди, — он шепчет, — страх за тебя сильнее чувства такта.
Она смешливо фыркает, касается тёплыми костяшками пальцев его ледяной скулы.
— Было бы обиднее, если бы ты остался безразличен, — улыбается. — Но ты вместо этого устроил сцену. Нетипично.
Мужчина обхватывает обеими руками её ладонь, сжимающую галстук. По одному целует каждый палец, освобождаясь из цепкой хватки.
— А типично ли для тебя интриговать против Полифема? — Нёвиллет усаживается на кожаный диван, откидывается на спинку, принимая обманно раслабленное положение.
Фурина не отвечает, только плечиком ведёт, не разобрать игриво или нет. Глядя на её напускное легкомыслие, на душе становится чуть спокойней.
— Ведь ясно как день, что мы вновь будем действовать вместе, — мужчина закидывает ногу на ногу, деловито на собеседницу смотрит, решает разбираться с ситуацией, заглушив внутреннее волнение. — У тебя, видно, созрел план, раз уж так отчаянно рвёшься в интриги.
— Кажется, — в моменты, когда её губы трогает улыбка, Нёвиллет чувствует себя Клодом Фролло, чей взор падает на искусительницу Эсмеральду, — созрел. Но мне требуется твоё полное незнание.
Разряды статического электричества лучиками расходятся в воздухе, потрескивая вмиг отозвавшимся напряжением Сциллы. Или Фурине это только кажется в момент, когда он оказывается так близко, что достаточно податься вперёд, чтобы уткнуться в гневно вздымающуюся мужскую грудь.
— Ты не можешь водить меня за нос, отчаянная леди, — он шипит в прищуренные глаза девушки, — не в этой авантюре, не сейчас.
Его предплечье упирается в стену совсем рядом с ней, но не вызывает никакого страха. Фурина знает Нёвиллета слишком хорошо, потому уверенно протягивает руку к его лицу, касается подбородка, увлекает за собой, заставляя наклониться ещё ближе к её лицу.
— Прости, мой гордый дракон, — слова извинений он подхватывает прямо из её губ, не желая слушать продолжения.
Раз она говорит так, раз вкладывает всю горечь в долгий взгляд, значит, всё уже решено. Сердечные метания её любимого поселят лишь опустошение в душе.
Он рьяно терзает губы Фурины, их тела сталкиваются, а её руки обвиваются вокруг мужской шеи. Этот поцелуй нельзя назвать и вовсе лишённым нежности, но преобладает в нём ярость Нёвиллета, подстёгиваемая полной покорностью его леди.
— Если мы продолжим, — на секунду в его взгляде мелькает трезвость сквозь поволоку возбуждения, — мне придётся взять тебя прямо тут, Фурина, я не смогу себя сдержать.
— В таком случае уничтожь меня, — смазанная помада и учащенное дыхание добавляют её просьбе непередаваемое опьяняющее воздействие на мужчину. — Пожалуйста, впечатай в меня весь свой гнев, умоляю, Нёвиллет.
Если есть что-то, что Харибда любит в нём больше, чем нежность, то это его редкие моменты помешательства, в которые он руководствуется только сиюсекундными желаниями, беспорядочно метит, забывается в собственном удовольствии, выжимает из тела партнёрши стон за стоном. Этот мужчина умеет быть грубым, резко контрастировать со всем своим высокомерием и холодной уважительностью. Мысли о том, что Нёвиллет, одаривающий всё собрание мафии презрительным взглядом, совершенно беспардонно и зверски вколачивается в неё, рыдающую от перевозбуждения, заставляют Фурину лихорадочно вздрагивать от непрошенного тепла внутри.
Вот и сейчас: он теряет последние остатки своей привычной бережности, коленом мешает её ногам сойтись вместе, пока его глухой шёпот проникает куда-то глубоко под кожу.
— Открой ротик для меня.
Фурина охотно исполняет повеление, заискивающе глядя прямо в лицо Нёвиллету. Он снисходительно улыбается, когда её язык обвивается вокруг среднего и безымянного пальцев. Поощрением является сдавленный вздох в районе ключиц, а после — первый за сегодня укус на тонкой коже. Сигналом о том, что девушка всё делает верно, является уже весьма ощутимый гульфик его брюк. Как мало нужно для того, чтобы довести Сциллу до точки невозврата.
— Прекрасно, — его глаза возбужденно сверкают, когда пальцы со влажным звуком освобождаются из плена чужого рта. — Ты так чудесно работаешь для меня.
Фурина в ответ прикусывает губу и сосредоточенно следит за его запястьем, устремившимся к разрезу её юбки. Этот костюм специально выбирался для того, чтобы сводить с ума несчастного Нёвиллета, заставлять его концентрироваться лишь на дерзко выглядывающем из плотной ткани бедре. Она в который раз угадывает с одеждой, потому весьма самодовольно подставляется его тонким пальцам, бегущим куда-то в район паха.
— Нё..., — короткий вздох вырывается из груди, когда вместе с тканью белья, ошеломляюще, уходит почва из-под ног из-за рассыпавшихся по всему телу мурашек.
— М? — мужчина невозмутимо поднимает на неё, бесстыже стонущую, взгляд. — Ты хотела ко мне обратиться?
Вместе с очередной попыткой произнести его имя внутрь добавляется новый палец. Нёвиллет выглядит абсолютным властителем, владельцем ситуации, и это сводит с ума сильнее всякой стимуляции. Фурина обнаруживает, что в какой-то момент вместо членораздельной речи выходит лишь неразличимый скулёж.
Мужчина мастерски доводит её до исступления, не забывая, наконец, уделить внимание просящей ласки груди. Новая отметина его укуса расцветает аккурат вокруг ареолы.
— Нёвиллет, — она плаксиво морщится, не в силах удержать всеобъемлющее удовольствие, — я готова, пожалуйста, сейчас, прошу, Нёви...
Рука Фурины для пущей убедительности скользит по его брюкам, как бы невзначай раз за разом минуя нуждающийся член: если она не сможет получить желаемое просьбами, то удастся с помощью провокаций.
Под выжидающим взглядом девушка встаёт к нему спиной. Она чувствует, что ему хватает одной руки для того, чтобы зафиксировать её запястья, и очередная тёплая пульсация отдаётся во всём теле. Нарушает блаженные размышления долгожданный звук расстёгнутой молнии.
— Ты, — он вжимает её в стену и входит наполовину, позволяя утопить всхлип в поцелуе, — ты упёртая, самонадеянная, — каждый новый эпитет сопровождается глубоким толчком бёдер, — несдержанная, эгоистичная...
Фурина теряется между его словами и ощущением наполненности, из неё вырываются только приглушенные ребром ладони стоны и пылкие согласия. Она утвердительно мычит на каждое слово Нёвиллета в свой адрес и упрашивает продолжать. Мужчина удовлетворённо выбивает из неё при каждом шлепке кожи о кожу всё новые и новые признания, фактически размазывая девушку по стене.
За мгновение до грандиозного финала глубин он шепчет ей:
— Sic erat in fatis.
