небо&трава

Свой тернистый путь Шрам начал с секции при ФОКе. Ещё в глубоком пиздючестве, когда пока живой, не запойный батя после впервые разбитого носа твëрдо сказал: «пацану нужен спорт». И стукнул кулаком по столу. Типа, закаливай дух, воспитывай плоть. Ну, или чтоб хотя бы свернуть, в случае чего, нос в ответ. Мамка, так-то, изначально за шахматы выступала. Но у бати тогда было право голоса, и свежа была в две тыще третьем память о лихих девяностых, поэтому мамка не спорила. Отделалась меньшей, по её мнению, кровью: лёгкой атлетикой, рассудив, что там-то точно без агрессии, — совершенно, правда, ошибочно; ах, как же в Мурино нулевых пиздили за девчачий спорт. Шрам ещё не осилил таблицу умножения, но банки поставить уже умел. Жизнь, что называется, научила. Шрам получал в ебало и щедро выписывал сам, не жалуясь; первая кличка уже приросла к коже и рыпаться было нечего; даже съебись он из секции, ничего не сменилось бы, и, меченый, как чёрной меткой, намекающим «акробат», Шрам реабилитировался в бесконечных стычках за гаражами. Матери, естественно, врал. Нагло, наглухо. Что упал, что въебался в дверь вестибюля метро, что на физре зарубились в футбол, — тыща отмаз на тыщу синяков. Это была такая игра для двоих: мать делала вид, что верит, Шрам делал вид, что через картонную стенку не слышно, как она по ночам плачет в подушку. Мать было жалко. Из-за отца, и за то, что зарплату в магазине опять задерживали, а ещё просто так, это ж мать. Шрам её не простил за атлетику, потому что изначально не обижался: хотела ж как лучше. Благими намерениями, как говорится, выстелены коридоры ментовки. Первый раз Шрама приняли за помятый пиздак кое-кого слишком породистого. Задроченный участковый не стал заводить шарманку, просто, возвращая из мышеловки на руки матери, сказал: «намаетесь вы с ним». Сглазил, сука. Ладно, шутка; хуйня, а не провидение, если честно: у пацана в Мурино не то чтобы много вариантов жизненного пути. И ещё меньше вариантов этого пути, не ведущих через ИВС. И не у всех они есть; у Шрама, вроде как, не было. У Шрама на ебле написана, наверное, кривая дорожка. Даже мать видела, и от этого, может, по ночам всхлипывала ещё дольше, ещё плаксивее; а Шрам в крысу застирывал заляпанный кровью олимпос, курил настрелянного петра и жил на отжатую мелочь с твёрдым намерением выучиться автослесарем. И жизнь была, в общем-то, сносной: если нихуя не видел кроме своего болота, то и в болоте норм, особенно без амбиций, — а Шрам своё место в пищевой цепочке понимал и не рыпался. Из путяги с третьего курса турнули — отслужил, вернулся почти пацифистом: в армейке было хорошо, но за последующий год контракта заебала муштра, а тут ещё и в ебло прилетело ударно-осклочной от заклинившего в стволе патрона; Шрам дембельнулся и после недели чёрного запоя прибился через знакомого сиженного на СТО. На районе за свежие швы на полмурла и дворово-боевые заслуги пришили новое погоняло. Было, в целом, похуй, но где-то в глубине почти приятно; жизнь как будто поворачивалась с жопы на лицо. Из дворовых и бывших однокашников сколотилась компания по интересам. За неформальным лидерством Шрама, естественно; слегка прибухивали, обсиживали гараж бати одного из корешков, крутили темки разной сомнительности. Дальше в планах было крутить болты. Сосать кипень в кооперативе, тискать в гнилой девятке слабых на передок ровесниц, может, на пару лет в перспективе присесть, если не фартанëт, — Шрама вполне устраивало. Наконец-то стало в меру сыто и гладенько, перед ним уже шестерили; красота, думал Шрам. Заебись. И вот именно на этом, сука, моменте, когда стало заебись, нарисовался Джокер. Ёбаный билет наверх, которого никто не ждал. То ли сынок Ворона с левака, то ли преемник — а Ворона Шрам заочно знал хорошо, они все знали: весь охтинский сегмент шиномонтажа ходил под Вороном. Ворон, в понимании Шрама, в питерской иерархии был кем-то типа крестного отца или бога, и ни с его премиальной бэхой, ни, уж тем более, с его волчонком связываться не хотелось, но чё-то как-то слово за слово, и масло поменяно, и инджайн чекнут, и сближение произошло. Шрам считает Джокера сучкой, мажорчиком и выблюдком с серебряной ложкой в заднице до первого пошэренного косяка. Только Джокера, оказывается, зовут Сашкой и он тоже с низов. А Сашка оказывается своим челом, нормальным таким, без подвоха. И есть в Сашке что-то такое, из-за чего Шрам без особых колебаний соглашается, когда Сашка предлагает вписать их суисайд сквад в свою хуйню. И всё даже идёт неплохо. Шрам рулит геликом. Сашка кейфит на пассажирском и подкидывает им зелёных. Шрам снова даёт сомнительным типам по ебалу. Сашка получает квесты от Ворона. Шрам гнёт осину по спа под вороньей крышей и может себе позволить ущипнуть за жопу люксовую блядь, получив в ответ только согласный смешок. Сашка носит кожаные перчатки и перед тем, как сказать «ёбни их», всегда улыбается так, что проступают ямочки. Любопытство сгубило кошку. Шрама угробили эти ебучие ямочки на щеках. И было так позорно, так стыдно и тупо, что его, закалëнного КПЗ и карцером, сломало что-то настолько мелкое; — мелкое, но, сука, бьющее точно в прогал между четвёртым и пятым левым ребром. Эта хуйня с ямочками началась с третьего месяца подсосничества. Шрам смотрел на сухие смешливые губы и думал: иди нахуй с такими губами, особенно с этой трещинкой посерëдке; и когда Сашка что-то ему в этот момент говорил, Шрам злился (на себя) и думал, как сжимал эспандер: что-то с тобой, сукой, ведь тоже не то, — ты тоже конченый, пусть и лыбишься, типа, можешь себе не пиздеть, но ты ж с гнильцой, да, Сашка? — а с Комоловым действительно что-то не то было, и это очень спасало, и было сильно лучше от понимания: у мальчика-сука-с-серебряной-ложкой-в-жопе, такого лощёного, такого дохуя важного, на деле всё тоже так себе. Шрам думал об этом со злорадством, когда злился и когда уже не оставалось сил терпеть злоебучие ямочки, и дизморалило меньше; так ложкой из морозилки мамка в детстве прижимала ему синяки, чтоб сошли побыстрее. Шрама синяки не волновали. Шрама в целом мало что волновало за пределами Сашкиных отвратительно прозрачных глаз. Эти глаза были — бутылочное стекло, за которым плескалась девятка-балтика. Манящие, сука. И, блять, губы с трещинкой Шрам видел даже в темноте. Даже зажмурившись. Шрам видел и хотелось, как мать когда-то, в подушку вгрызаться и с утробной тоской выть: вот так было хуёво. Хуëво — потому что Шрам Сашку не мог ни кинуть, ни склеить. Полное днище. Да, было. Шрам упирается подбородком в сложенные на руле руки и настукивает указательным заебавший мотивчик. Ему визуально похуй, но это ложь, наëбка для уëбка: Шрам внимательно следит прищуром воспалëнных глаз, он поджат, как овчарка в патруле пэпсов; малейший триггер и кому-то пиздец. Шрам — главный по пиздецам. После Сашки, конечно. За проведённые бок о бок год с хуем у них сложился своего рода тандем: Сашка задаёт вектор — Шрам реализует в меру своей фантазии. Сашка не ограничивает, только неискренне говорит: «без мокрухи» — Шрам кивает: «тебя (вас) понял». Без мокрухи — значит, чтоб в присутствии Сашки никто не сдох. Остальное похую. Сашка чистенький, ему не нравится пачкать ручки, но всë-таки нравится грязь, — первый раз всерьëз, не через бутылочное горло, слюняво, душно, они сосались именно по свежей грязи. Сашка, сучонок, кусался, выжëг язык мятно-жвачным привкусом; Шрам, заляпанный похожим на кетчуп и плëночно хрустящим чем-то, слабо прижимал его к стенке, а Сашка смотрел куда-то внутрь и бутылочные глаза ебано блестели; Шрам уже видел такое у девок, и, блять, если не брать в расчёт мятный орбит, может, оно было и к лучшему. Это, типа, как магниты на физике в седьмом классе: минус, только отвернись, липнет к плюсу. Сашка нездорово сильно лип к Шраму. А Сашке шли белые пальто, приторные черные водолазки; Сашке очень шло, вбитым в робу, выглядеть, как ëбаный бред питт в фильмах девяностых. Только тянуло Сашку ну вот ваще не к глянцу. Сашке нравился неумытый питерский криминал. И Сашка в питерском криминале завяз с головой. А Шрам в Сашку оказался по уши и, что более прозаично, по яйца, и Сашке, что самое пиздатое и пиздецовое, нравится, всегда нравилось: он царапается, пиздит бока коленками и сухо стонет Шрама по имени так, что хочется переебать с локтя, чтоб никогда не сжималось в ответ что-то громкое в груди, — где-то на обочине будней, сильно позади, вместе с ограничительным блином на сорок (!опасный участок!) осталась точка невозврата. Точка G, она же точка «всë проёбано». Точка-точка-тире-тире-тире-точка-точка. Шрам до сих пор, как будто Сашка впервые присаживается к нему на хуй, каждый раз думает: Ворон, блять, не простит. Пристрелят, как шоху, в затылок, труп скинут в помойку за родной окраиной; мам, не жди. Ну, и хуй бы с ним. Шрам откидывается на диване и лениво толкается пахом вверх. Сашка в этой позе отлично справляется сам. Шрам закидывает руки на спинку и прислушивается к влажному воздуху: Сашка привычно пахнет дорогим одеколоном унисекс и дешëвым авторитетом. Это разводка: Сашка кажется инфантильным долбоёбом с папочкиной кредиткой, но всё, что Сашкино, Сашке принадлежит заслуженно. У Сашки хватка волчонка, хитренький взгляд и чёрный пояс по горловому, и это всё так удобно сочетается, и так вяжется с укороченными брюками, с гелевой укладочкой; Сашка теперь салонная элитка, клубный премиум, а Шрам помнит его ещё другим, в драных джинсах и кожанке. Шрам Сашку уважает. Стабильно. За проблемную честность и всё такое, и за то, что при всех внешних метаморфозах сам Сашка принципиально стабильный. Не ссучился, в смысле. Пусть по уровню лоска в конспиративках перепихон и ощущается как поëбывать кого-то из мэрии. Тут же как: именно что уровень. Из смешного, кстати, до своего уровня Сашка сначала пытался Шрама подтянуть. Умыть, причесать, нарядить. Типа, ебëшь? шестеришь? — будь добр, соответствуй. Шрам перетерпел. В пиздецки дорогих магазинах было больше смешно, чем тупо. Шрам одëргивал рукава комично дорогой бобочки и думал: «ну и хуйня». Но терпел; как, в своё время, терпел секцию лёгкой атлетики и порывы добрых намерений у матери — у Сашки тоже был порыв. Но было в этом порыве что-то из кинчика Гира и «кингсмана», неприемлемо сахарное, гейское; а Шрам не сладенький: Шрам по утрам скалился в сколотое зеркало без рамы и от кафеля отжимался тридцать стабильных раз; Шрам ушёл в бокс из лёгкой атлетики из-за перерезанного розочкой ахиллового, а из бокса его турнули за хуëвую дисциплину; короче, весь этот модный приговор как-то сразу разладился. И то ли Сашка сам понял, что Шрам по жизни такой — дворняга ебаная — и нет, нормально, и да, не стыдно, — то ли сжалился; доподлинно неизвестно, но отъебался и спасибо. При всём уважении, брюки, конечно, модно-молодежно, но пиздиться всë-таки проще в спортивках. Ебаться, кстати, тоже: сдернул вниз и — поехали. Эргономика, хули. Шраму нравится, когда всё оптимизировано. Поэтому в багажнике Сашкиного гелика нет ничего лишнего, и зажигалки в карманах джинсовки только рабочие, и за каждый партак на спине, руках и шее Шрам может пояснить; Шрам с малолетки расписной и Сашка его изучал, как энциклопедию. Шрам Сашку изучал преимущественно по-миссионерски или раком, вежливо придерживая за гриву; выяснил, что Сашке нравится ебаться в позе наездницы, не снимая аирподсы, двойной чизбургер, когда всё идёт по планам и, увы, пиздеть. Последнее как будто больше всего. Пиздак у Сашки, по субъективным ощущениям, не закрывался. Даже когда надо, — особенно, когда это надо, и часть проблем, которые Шрам решал для дяди Ворона, была связана именно с Сашкиной излишней пиздливостью; не будь у Шрама с Сашкой близких отношений, списал бы на нехватку хуя. Но хуёв Сашке хватает; — значит, характер, а тут уж не обессудь; делать нечего. Шрам поёбывает Сашку в том числе из-за этого характера. Из-за него же периодически подсаживается на очко: пару раз дело зашло дальше угроз снести еблище, и шрамы, базару нет, украшают, особенно не болючие, задевшие по касательной, но Сашка реально не понимает, что от поножовщины до шальной в лоб не такая уж и пропасть, — а Шрам это ещё давно выкупил. Поэтому слегка подссыкает. Сашка смеётся: забей хуй, ты слишком много думаешь. Сашке нравится снисходительно хлопать всех по плечу и казаться таким: бесстрашным, поехавшим, отбитым. Конченым. Потому что с такого не спросишь. Шрам видит: форсит. Но это не его собачье дело. Шрам не задумывается о том, какая Сашка не въебаться глубокая личность; Шраму достаточно знать, насколько глубоко Сашка берёт в рот, а делает он это, блять, просто невероятно, и на том моменте, когда Сашка ему сосёт, Шраму кажется, что он ебёт в рот всю систему. Включая генетическое лоббирование, тайное правительство и постные рожи ментов в допросной; Шрам у милочки частый гость. Эта брешь в иммунитете против ксив то ли недосмотр Ворона, то ли месть за салон бэхи, в гараже которой, значит, всё-таки писали те ебучие муляжи камер. Что ж, ожидаемо; трахать на территории резиденции криминального авторитета в машине криминального авторитета пасынка криминального авторитета — затея очевидно хуëвая. Просто Сашка авантюрист. А Шрам с детства не отличался умом и сообразительностью. Спасала по-собачьи развитая чуйка; Шрам чуял: мать опять чë-то замалчивает или прилипалы за спиной чё-то мутят, — и, если требовалось, брал за грудки и встряхивал; и у всех мозги сразу вправлялись. Сашку, увы, встряхнуть было нельзя. Статус не позволял. Сашка баюкал дурную башку у Шрама на коленях, когда вмазывался, и Шраму казалось, что его дремучие мысли расползаются, как кальянный кумар, и в уёбищной брежневке им становится тесно; — в сладкой риферной дрёме Шрам и сам мыслями куда-то далеко отлетал, пока Сашка молча разглядывал ковёр на стенке. Ладно, нормально всё. Шраму, если честно, и так тоже нравится. Из выбора таким, как он, на гражданке либо спиваться, чтоб в конце сесть по бакланке, либо жить, то напрягаясь до ноющей боли в загривке, то по расслабону разъёбываясь в кашу. Поэтому Шраму нравится. Он благодарен. Ворону, кентам, Сашке, за всю хуйню и за выбор без выбора. Мамка-папке. Шрам из тех людей, которые умеют помнить и уплачивать по долгам; Ворону Шрам служит, как положено образцовой псине, елозя брюхом по полу. За Сашку Шрам, как положено всё той же псине, перегрызёт глотку. Сашка знает. Это хорошо и хуёво одновременно: Сашка не боится и дохуя эпатирует, так, что Шрам, в целом, понимает, почему его хотят ёбнуть, но ещё у Сашки есть необъяснимо сильная любовь к песням, которые слушает мать Шрама, и когда Сашка курит свой сраный грачовский чапман под наутилус, Шрам чувствует в груди перебои движка. Шрам не вывозит декаданс. Шрам не вывозит Сашку. А Сашка снимает зубами заеханные перчатки. И даже аукс с басами не спасает от гнетущей паузы сексуального напряжения; пацаны в валторне гелика тактично молчат. Шрам севшим голосом говорит, просто чтобы хоть что-то сказать: — Пойдёт? — Пойдёт, — скалится Сашка. У него на щеках проступают ебучие ямочки. Опять. Шрам кивает и переводит взгляд куда подальше, туда, за лобовое. Ладонь на руле крепко сжимается. Сука, думает Шрам. Ну нельзя же так. Но Сашке, получается, можно.