Приступы анимализма

       Лесная деревня была суматошна. Бледные и замученные, немногочисленные сотрудники бродили приведениями туда-сюда по деревне, кто-то носил какие-то блага цивилизации, что к ним привезли в нелёгких ящиках, кто-то перебирал и чистил грибы, сверяясь с какой-то бумажкой, а кто-то спешно снаряжался в путь-дорогу луками и топорами.        И ощущалось, как по воздуху идёт колебание всеобщей тревоги на грани паники. Не то, чтобы Сайно мог делать какие-то выводы — он посещает Гандхарву всего-то раз третий — но ему показалось, что дело не в том, что где-то адским пламенем горит часть леса или зона увядания стремительно тянет свои гнилые корни в сторону их обители.        Зная одного из сотрудников, он мог догадываться, что дело не так страшно́, просто кто-то очень сильно зол.        И когда он подошёл к заветному дому на окраине, услышал…       …рык.        Гортанный, но не слишком низкий. Похожий на то, как рычат собаки маленьких пород. А потом рык утих, ибо, судя по дополнительному прядению ушами, их обладатель понял, кто к нему явился, и мигом успокоился. Обернулся, поджимая уши и чуть повиливая хвостом.        Махаматра едва сохранил безразличие на лице, увидев этот прибедняющийся вид. Будто стыдно стало, что посмел порычать в присутствии Генерала.        — Ах, это ты… Я очень занят, но ты проходи… — рассеянно и устало прозвучало приглашение от неофициального предводителя лесной службы. Вокруг него хаотичными кучами были журналы, травы в тугих перевязках, книги с нереальным набором закладок. Витал дух безумной переработки, за которую лис обычно ругал Генерала. А тут вот, сам такой гадостью балуется.        — Похоже, я невовремя…        — Нет, всё нормально, просто… — Тигнари вздохнул, вялый и жухлый, словно цветок без солнечного света… Хотя, нет, лучше Тигнари держать подальше от солнечного света, ему бы больше понадобились вода и отдых от чёрных строк на белых листах. — Прошлой ночью в Вимаре много людей отравилось из-за нездорового грибосвина, я в час ночи примерно туда направился, чтобы помочь. Вернулся утром — в Гандхарве та же история, только с группой путников и с простыми ядовитыми грибами. Пока их к жизни возвращал, ночной журнал не посмотрел… А потом надо было собирать дневной, а дневной нашёл зону увядания, и снова пришлось идти мне…        Сайно молча слушал события поистине сумасшедшего дня. Выходило, что Тигнари двое суток работал наизнос без секунды сна, забыл два раза из трёх (ужин ещё не наступил) поесть, и всё время ему кто-то под руку лез.        Оттого и рычание.        Искренне пожалев несчастного лесного стража, Сайно, всё ещё стоя в проёме, вежливо поинтересовался:        — Могу я чем-нибудь помочь?

***

       Голодный Тигнари — это его другая личность, не иначе.        Ему довелось дожить до злосчастного ужина, его единственного приёма пищи за день, и он ел так, словно в последний раз. Видно, старался не давиться и не глотать не жуя, но порыв зверского голода его одолевал раз за разом, и он начинал есть активнее.        Не то, чтобы его кто-то осуждал за это или испытывал отвращение, тому свидетелем был только Генерал, это просто было… Забавно? Мило.        Возможно, у Сайно слишком извращено то, что нормальным человеком считается милым, но Тигнари был по сути собакой в человеческом теле, поскольку друзья четвероногие тоже едят вот так — жадно, и будто кроме этой пищи им больше никогда ничего не перепадёт.        Одолев свою безвкусную похлёбку, лис вздохнул так, словно не дышал последнюю минуту. И оглянулся голодно на тарелку Махаматры.        Тоже, как-то делают собаки. Глядят жалобно своими тёмными блестящими глазами, так жалобно-жалобно, что боишься, что животное умрёт в тот же миг, если ты не отдашь ему то, что в твоей тарелке.        Ну, и, разумеется, Генерал другу погибели не желал.        — Можешь съесть мою порцию, если хочешь. — Предложил он, протягивая миску другу. Тот поджал уши виновато, отвёл взгляд.        — Что? Нет, не нужно, ешь сам… — и озирнулся на краткий миг. Ну, явно же хотел ещё. С голодухи уж точно.        Тогда, не терпя никаких отказов, Сайно всунул миску в руку Тигнари. Тот приличия ради выждал, глядя на похлёбку так, словно бы мать заставляет есть ненавистную пищу, а затем уплёл ровно так же, как и свою порцию.        …Ворча тихонечко по-звериному между каждой ложкой.

***

       Рассвет блестел сквозь зелёный лист и окна без стёкол. Пускай оба в домике на окраине проснулись по привычке ни свет ни заря, в постели была какая-то приятная атмосфера лени и свободного времени.        Махаматра не до конца понял, как всё этим закончилось. Да, они, вроде как, в последние месяца четыре, в которые работа у обоих была очень тиха и ненапряжна, очень-очень сблизились. Прямо очень сблизились.        Примерно к уровню безмолвного, но взаимного: «давай быть вместе».        Потому что у него под сердцем была тёмная ушастая макушка. Потому что он держал в своих руках Тигнари, который сложился клубочком и сопел с превеликим удовольствием.        И никто им не мешал нежиться в тепле друг друга и объятиях, которые поддерживают какой-то нежный огонёк в груди. Пламя его скромное подрагивает, колышется, но не гаснет и не собирается даже гаснуть.        Смуглая рука не могла лежать без дела: нашла мягкий пушок на лисьем ушке и стала ласкать. Милый сладко потянулся, вытянул шею, перекладываясь в уже более человеческую позу. Однако глаз не раскрыл, обмякнув ленно вновь.        Махаматра не стал лишать себя такой радости жизни, как проявление нежности к кому-то другому. Так что продолжил почёсывать Тигнари за высоким ушком. Тот на миг пожмурился, но, не проронив ни слова и ни звука, расслабился.        Не чувствуя ничего, кроме подрагивающего нежного вожделения и собственной крепнущей наглости, Сайно протиснул другую руку прямо под голову фенека. Лицо у того стало чуть сложнее — какое-то опасение проявило себя в изломе его бровей. Но когда большой палец пригладил белую щеку, а другая ладонь Генерала принялась за ухо…       …Раздалось воркование. Тигнари приоткрыл глаза ненадолго, уши его подогнулись, готовые упасть стыдливо, но Сайно ничего не смущало в том, что происходило. Он без проблем смирился со всеми звериными повадками своего избранника, и лёгкая улыбка, которая почти никогда не посещала лицо Махаматры, явно говорила о том, что всё хорошо.        Считав эту улыбку, фенек недоверчиво поначалу нахмурился, стараясь сдержать эти необычные звуки.        Но минута не прекращающихся ласк всё развеяла. На лице Тигнари расцвела мина вселенского блаженства, казалось, никому на свете не может быть так хорошо, как ему. И он продолжал ворковать… Мурлыкать… Как ещё объяснить тот удивительный звук, что удавалось издавать потомку валука шуна?        Для Сайно это было не меньшее блаженство — видеть его таким, слышать, как он воркует.