Карманный переводчик

Джисону часто говорят, что он прям как этот город – курортный. Курортный мальчик. Мальчик солнце, мальчик соленый бриз, мальчик вечное лето. Джисон игривый пенный морской прибой, а Минхо обрушивается на его мерные волны сокрушительным цунами. Он всегда приходит в белом, но закрытый до самых косточек лодыжек и запястий. Занимает крайний столик под навесом. Рыжеволосый, с тонкими, словно высеченными чертами лица, безумно красивый. Молча копается в ноутбуке, потягивая что-то слабоалкогольное, и первые пару дней даже не поднимает на Джисона взгляд, пока он принимает заказ. – Вы случайно не… – заговаривают одновременно оба на родном корейском, впервые все-таки встретившись глазами, и тут же выдыхают синхронные облегченные смешки. – Боже, – Минхо прячет лучезарную улыбку в очаровательно-маленьких ладонях. Джисон их мягкую крошечность и контрастно жестко сбитые костяшки отмечает лишь краем мысли. – Май инглиш из вери бэд, я и не надеялся, что смогу хоть в одном заведении взять себе что-то без переводчика. Джисон посмеивается, украдкой любуясь уже вблизи, и думает с эгоистичной жадностью, что хрен Минхо в ближайшей округе еще одного официанта-корейца найдет. Выдает прежде, чем вообще успевает подумать: – Я заканчиваю в девять, если вдруг на вас нападет голод, а телефон разрядится. И Минхо его дожидается. Они схлестываются в разговоре так, словно бы знали до этого друг друга всю жизнь – точнее, Джисон схлестывается, а Минхо идет рядом по большей мере молча. Босой, с кедами в правой руке наперевес, задумчивый, прекрасный, как бледный косой месяц над морем. Может, соскучившись, звуками родной речи наслаждается, может, сам по себе больше слушатель. Смотрит с неподдельным интересом, улыбается аккуратно, и голос его медовый почти, когда он уточняющие вопросы задает или все же рассказывает что-то о себе, мерно и немногословно. Минхо здесь маму навещает, которая год назад тут же, на отдыхе, влюбилась в местного владельца лавки с досками, и так больше отсюда и не уехала. – Мои попытки разговоров с отчимом так жалко выглядят, – мученически тянет Минхо. – Мы стопоримся на моем хеллоу и его аньон. Джисон посмеивается – он представляет. – А сам по себе-то он как? Неплохой мужик? – Неплохой, – одобрительно кивает Минхо и щурится так тепло-тепло в горизонт, что Джисону малодушно хочется этот кошачий довольный прищур и на себе однажды поймать. Хоть на секундочку. – Мама с ним прямо расцвела. Джисон таскает его всюду, где только успевает за половину своей жизни сам побывать. Дикие пляжи, гулкие ущелья, шумные бары, тихие крыши. Он делится всем на свете с Минхо так безгранично, так щедро, и почему-то каждый день рядом с ним так счастлив, что хочется обнять весь мир. Джисон думает, что влюбился по-мальчишески почти, когда сравнивает в очередной раз их руки – чистейший белый и теплая смуглость – и не упускает момента хотя б мимолетно скользнуть мизинцем по выпирающей косточке чужого запястья. Минхо совсем нездешний. Он словно б и не с этой планеты вообще. Минхо чужой. Его плечи всегда неуютно поджаты, когда он в окружении обилия незнакомых языков, его избегает даже здешнее солнце, до сих пор словно бы намеренно не трогая скулы даже малейшим загаром. Минхо чужой, и он уедет домой через месяц, когда у него отпуск закончится. Уедет и прихватит с собой доверчиво брошенное ему под ноги джисоново сердце. Они на пристани, смотрят друг на друга залипчиво под размеренный стук колыхающихся по воде суден, когда Минхо все-таки сдается и тянется к Джисону первым. Чужой сорванный выдох касается губ Джисона болезненным жарким отпечатком, у него разрывается сердце и пульсирует под веками, он слаб и ничтожен перед обычным рыжим мальчиком из Кимпхо, и только и может выдавить: – Нет. Минхо вскидывает на него испуганную черноту блестящих глаз. – Ты уедешь, Минхо. В свою прежнюю жизнь. А я останусь тут. В своей нынешней. В своей нынешней, в которой каждый родной уголок теперь несет в себе отпечаток твоих бледных стоп и ласковых улыбок. В последний день месяца Джисон не находит в себе сил, чтобы попрощаться. Он даже телефон вырубает, чтобы не дать себе сорваться, но спина Минхо встречает его после смены на привычном месте, все за тем же столиком под навесом. Джисон дает ему последний шанс на побег. Окидывает взглядом стоящий рядом пухлый чемодан и через силу улыбается. – Не люблю прощаться. Ты жестокий. Минхо поднимает на него взгляд, молчит, как и всегда, за него только глаза кричат, бушующие, неукротимые – личное джисоново стихийное бедствие. – Не люблю что-то терять. Я жадный. И они смазываются в дурном отчаянном поцелуе, чуть не сшибая стол. Джисон всхлипывает Минхо в рот, заставляет глотать свои слёзы, глотает их сам, шарит руками по телу. Кожа Минхо под завершение отпуска все-таки сдается палящим лучам, покрываясь легким румянцем и крохами веснушек, Джисон целует каждую, когда запихивает их обоих в опустевшее кафе, когда почти раскладывается под старшим на барной стойке, срывая с него одежду. Телефон в скинутых джинсах Минхо разрывается оповещением о подаче такси. – Кэн ай… эээ… ай вонт сам… чикен виз э… веджетабле? – Vegetables. – Да, ес, энд зис вайн. Ван батл, ту… – Wineglasses. – Ес. Минхо от стыда прячется за обложкой меню, только официант с тщательно прикрытой улыбкой от них отходит. Джисон хохочет и тискает безвольно растекшуюся по дивану тушку старшего. – Хен, ты умница! – Это было ужасно… – В следующий раз, может, даже пасту с креветками сможешь заказать! – Звал меня жестоким, а сам разрешаешь заказать только то, что я могу произнести. – Это мотивация такая. Минхо живет тут уже третий месяц. Английский у него так же ужасен, но Джисон всегда его утешает – на то, чтобы нагнать этот язык, у Минхо впереди вся жизнь. И миленький карманный переводчик по правую руку.