Nur du und ich

***

      Зима — сложное время года. С одной стороны, это прекрасные сугробы, узоры на окнах, румянец на щеках и пар изо рта. С другой — травмы, обморожения и чудесная погода, которая удивляет из года в год своей спонтанностью. Иначе как объяснить, что и в ноябре, и в январе выпадает снег и проявляют себя жуткие морозы, а на новый год нет ни того, ни другого? Мистика, да и только.       С одной стороны, зима — это возможность посидеть у камина, попивая какао с мармеладками и смотря новогодние фильмы, и проникнуться зимней атмосферой, с другой же — абсолютное отсутствие желания куда-либо выползать из своих тёплых уютных квартир в такую погоду. А выползать приходится, потому что даже доставка еды имеет свойство не работать из-за плохой погоды. А кушать же что-то надо.

***

      — До чего же холодно, — Германия пытается растереть руки, чтобы хоть как-то согреться. Ну почему она не взяла перчатки? Чёртовы русские зимы. Не холодно там, не холодно. Ага. Охотно верится. Видит она как не холодно на улице. А вот Россия прекрасно себя чувствует. Это раздражает. Конечно, куда ей до морозоустойчивого русского. — Хочу быстрее домой, — ноет немка. Пальцы по ощущениям отваливаются. Неудивительно, если домой она придёт с обморожением.       — Мы в любом случае быстрее не доберёмся, Meinе Liebe. Потерпи немного, пожалуйста, — пытается успокоить её русский. Столкновение со злой, промёрзшей до костей немкой ему не очень хочется переживать. Вообще не хочется, если быть точнее. Быть похороненным где-то в сугробе под старый новый год такая себе идея. Китай ему этого не простит. — Тем более у меня сумки, — с осторожностью добавляет он, с надеждой на то, что он не услышит очередное недовольное ворчание. Хотя ворчание всё же лучше, чем бой — скорее его методичное избиение — с Германией. Хоть русскому и пришлось в очередной раз звонить верхам, чтобы чистку дорог хотя бы немного ускорили, это не особо помогло. Гораздо легче добраться на своих двоих, чем буксовать в каше из снега. Да и в аварию попасть не хочется. Пусть они страны, и реакция у них на высоте, это не отменяет факта, что в них спокойно может кто-то врезаться. А в такую погоду это часто случается. Да и ждать ГАИ страшная участь. Быстрее замёрзнуть до смерти, чем дождаться приезда блюстителей закона.        — Дай сюда, — злобный взгляд Катарины показывает, что терпения у неё осталось совсем немного. А как быть, когда она почти не чувствует пальцев? А ведь русский пытался надеть на неё свои перчатки — до этого потерпев поражение дома, пытаясь впихнуть перчатки своей немки в её же карманы — но нет же. Катарина у нас самостоятельная. Да и русского ей будет немного жаль. При таком ветре и метели нести огромные пакеты с едой без перчаток... Страшно представить, что потом будет с кожей. Самой же потом мучаться. Так что лучше немного потерпеть.       — И не подумаю. Они слишком тяжёлые для тебя, — вздыхает Россия. В который раз он слышит эту просьбу? Кажется в девятый. Хотя в последний раз это больше было похоже на приказ. Отдаст он пакеты. Ещё чего. И не подумает. Он своей немке никакие тяжести таскать не позволит. И плевать, что они страны, и способны поднять груз раз в десять тяжелее этих пакетов. — Я предлагал тебе остаться дома. Но что ты сказала? — как бы он не старался уговорить Германию не идти с ним, та на его попытки почему-то не поддавалась. А могла бы преспокойно сидеть дома перед телевизором, поглаживая свою Рейн и попивая горячее какао — или шоколад, смотря, что его немка захотела бы в тот момент. Имечко для своей кошки, учитывая её породу, Германия выбрала символическое, по мнению России. Всё равно она особо ничего и не делает. Смысл ей, всё ещё не привыкшей к суровой русской зиме, ходить по улице в мороз? А если ещё заболеет? Лучше об этом не думать. Ох, уж это немецкое упрямство.       — Я же сказала, что пойду с тобой куда угодно и в любую погоду. Моё мнение не изменилось, знаешь ли, — вздыхает Германия. Она за своим русским хоть на край света отправится. Да и идти осталось недолго, значит можно потерпеть. Вдалеке уже виднеется многоэтажка, в которой находится их квартира. Это почему-то навевает грустные мысли. — А знаешь. К чёрту все эти города. К чёрту вообще всех. Поселимся где-нибудь вдали от цивилизации. Будем жить себе спокойно. Припеваючи. Только ты и я, — выдыхает она. — Да и никто заявляться не будет, в очередной раз угрожая нашим жизням, потому что мы должны вернуться к государственной службе, забыв друг о друге. Ведь страны не созданы для любви. И вообще мы какие-то неправильные. Будто мы свои функции не выполняем. Обидно звучит. А так нам это точно выслушивать не придётся. Разве не сказка? — собственный участок, домик, сад со скамейкой, — а ещё лучше качели — можно даже разбить огород. Спокойствие и тишина. Будет чудно, если недалеко окажется озеро, про которое никто не знает. А ещё можно завести милых собачек, что будут охранять их дом. Даже тех минимедведей, что когда-то показывал ей русский. Пусть ходят байки, что они медведей дома держат. Может кто-то даже карикатуры нарисует, как в старые добрые времена. Хотя и охранять особо не будет смысла, если дом будет в лесу. Разве что от слишком назойливых мотыльков. Всё это реализуется в непонятную кашицу внутри. Но почему-то от этих мыслей стало так тепло. — Как ты на это смотришь? — до этого идя впереди, она полностью поворачивается к России.       А русский и не знает, что ей ответить. Не сказать, что он об этом не мечтал, но услышать такое предложение от его немки было неожиданно. Даже слишком. И всё-таки старые мечты дают о себе знать, внезапным всплеском радости, вырываясь наружу:       — Ты правда этого хочешь? — шокированно спрашивает Брагинский. Он мысленно молится всем богам, чтобы это был не сон.       — Я просто подумала... — она отводит взгляд. — Тебе ведь тоже надоела такая жизнь, верно? За столько-то лет. Мы же можем продолжить выполнять свои функции стран и заботиться о наших людях, но в более спокойной обстановке. И никто нам ежедневно не будет выедать мозг ложечкой, убеждая сидеть с утра до ночи за документами, которые они на нас скидывают. И нам спокойнее, и работать эффективнее.       Россия в один момент оказывается слишком близко:       — Я готов сделать всё, что ты пожелаешь, Mein Liebe, — крепко обнимает немку русский, счастливо улыбаясь. — Я так люблю тебя! — Германия лишь улыбается ему в ответ. Она неожиданно привстает на носочки, обнимая русского за шею, и целует его. Россия и не заметил как из его рук "магическим" образом пропал один из пакетов. Как вообще можно замечать что-то вокруг, целуя эту невероятную девушку? Вот и он не знает как.       — Ich liebe dich auch, Mein starker Bär. А теперь идём домой, — подмигивает Германия ему, показывая, что в руках у неё оказался пакет с продуктами и тихо посмеиваясь с полного непонимания на лице русского. — Рейн нас уже наверное заждалась, — целуя в скулу Брагинского, проговаривает немка. Стоит Германии начать говорить о кошке, та сразу начинает светиться. Видимо свою мурчащую подругу она очень любит. — Порадуем её вкусненьким, — улыбаясь, добавляет Катарина.

У них всё обязательно будет хорошо. Почему-то Германия в этом абсолютно уверена. Её интуиция ещё не подводила. Они заслужили своё счастье. Если не они, прошедшие ради друг друга все испытания, то кто вообще заслуживает счастливой жизни? Они будут вместе, несмотря ни на что.