ангельчик.

Она была так прекрасна Что у меня нет слов Она как будто явилась из песен, из книг, из снов Она сказала: «Не смейте на меня так смотреть Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». — «Она была так прекрасна» Сплин.

***

      Жёлтая лампа накаливания уже неделю моргала со странным электрическим звуком, будто лопнет сейчас не только она, а весь мир вместе с ней лопнет - на крошки рассыпется, распадётся на атомы, раздробиться на пылинки, схлопнется со всеми его обитателями и сгниёт во вселенной, но между тем полутьма на кухне создавала какую-то особую атмосферу тепла и уюта, скрывала недостатки советского ремонта и смертельную усталость лиц, под глазами космосом вылитую, тайными ночными падающими звездами-слезами подушкой принятую. — Что ты делаешь? — с некоторым отвращением скривился Антон, глядя на то, как Арсений ест мандарины и запивает их крепким кофе без сахара. — Вкусно же, — Арсений спокойно оглядел его полузаваренный зелёный чай с тремя ложками сахара и бутерброд с дешёвой копчёной колбасой из «Пятёрочки».       Молча они обменялись своими завтраками, скривились от взаимной невкусности, посмеялись и вернули всё на свои места. Да, как дети.       Антон лениво отвечал на сообщения в телеграмме, сидя на твёрдом скрипучем табурете, Арсений читал «Постороннего» Камю напротив него на кухонном диванчике, завернувшись пледом, который по его же словам был с ним с самого роддома. Книгу ему Шастун купил, когда они шарохались по торговому центру и зашли в маленький книжный, стоящий так неприкаянно меж одежных бутиков, чтобы Арсений поглазел на дорогие издания в твёрдом переплёте и с металлическими уголками, которые позволить себе не мог, да и не считал нужным тратить такие суммы на книги, учитывая, что даже на еду не всегда хватало. Но ему нравилось «держать их в руках». Антону нравилось держать в руках руки Арсения, ну и себя, конечно, как же без этого в нашем сумасшедшем мире, который всё ещё почему-то не распался на атомы, это многое бы облегчило…       Тихо было потому, что поздний вечер или потому, что книжный, но среди пыльных стеллажей набитыми книгами так безжалостно плотно, что достать и не повредить корешок мог только знатный аккуратист, Арсений с Антоном были одиноки, видимо, книги людям были не так нужны, как новые шмотки. Антон всматривался в чужой-родной взгляд и ставил мысленные галочки около некоторых книг, запоминая особенно забавные названия и придумывая сюжет под них от скуки. Обязательно купит, поработает чуть больше и купит всё для Арсения.       На кассе сидела молодая девчонка, симпатичная и излишне любопытная, потому что слишком пристально вглядывалась в затылок Антона, от такого липкого взгляда чесалось под кожей, ну или виновны тараканы в голове устроившие вечеринку, он несколько раз поворачивался, чтобы она кокетливо опускала глаза вниз, игра немного сглаживала эту книжно-стеллажную скуку, он даже успел перейти на второй уровень, — девчонка теперь не так быстро прятала взгляд в кассу и застенчиво улыбалась. — Смотри какие красивые, — тихо бормотал Арсений, заставляя вернуть взгляд к книгам и закончить игру в гляделки, показывал пальцем в издания классики. Огроменные тяжёлые тома, и как он это всё читает? Антон смотрел на ценники и не понимал почему одна книжка стоит больше тысячи, хотелось сказать «бери», достать из кармана бумажник и оплатить, но в кармане не то что денег, даже бумажника не было, на проезд сто рублей да карта с пятисоткой, которую нужно растянуть до следующей недели или найти новую подработку, безбожно прогуливая при этом некоторые маловажные пары. — Ты разве уже прочитал все старые? — мысленно дал себе по лбу за такой вопрос, потому что огонёк в голубых глазах резко исчез, они смотрели теперь не с особым восторгом на красивые книги, а расстроенно на швы потресканного, грязного от растаявшего снега, кафеля на полу. — Ты прав, не знаю зачем тебя сюда повёл, у меня даже денег нет. Просто посмотреть, но зачем?       Арсений как-то сконфузился и резко развернулся на пятках в сторону выхода. Умеет он так жертвенно брать всю вину на себя, при этом неосознанно делать виноватого во всём Антона, словно ребёнка обидел, ей-богу. Что-то внутри Антона больно зашипело, как если бы прижали окурок к сердцу, он схватил самую тонкую книжку, на которую ранее смотрели голубые глаза, которую он и сам посчитал забавно тонкой при первом взгляде и пошёл на кассу. Это, конечно, не те огромные книги, которые ему так нравятся, но это максимум, который может позволить себе Антон, а значит книге этой цены нет. Арсений ждать его не станет, скорее всего, уйдёт куда-то за пределы маленького тихого магазинчика, он никогда не ждал, не оборачивался, чтобы посмотреть не отстал ли Антон, это жалило, заставляло останавливаться намеренно, смотря на отдаляющуюся равнодушную фигуру, прожигать ровную спину, а потом бежать за ней через дорогу на красный с дурацкой мыслью, — «заскрипят шины по льду с громким визгом, закричат люди, красным окрасится снег, обернёшься ли ты?», но всё равно бежать. — С вас двести семьдесят рублей, пакетик нужен? — прервала мысли девчонка, Антон с высоты своего роста смотрел в её треугольный вырез кофточки, большая грудь и тонкая ткань одежды вызывали какие-то чувства, мысли в голове жужжали роем паутов. Антон находил в этом свои философские вопросы, он ведь не какой-то пубертатный подросток и перевидал уже много грудей, эти груди навели его на мысли серьёзные.       «А если не пойду за ним? Если просто уйду обратно в общагу? Там сегодня Димка что-то намечает, девчонки придут, Ирка будет…»       Впрочем, нет. Мысли были, как у среднестатистического мужлана, увидавшего большую грудь. Она явно поймала его взгляд, зависший в районе её декольте, польстилась вниманием и перекинула волосы вперёд, прикрывая отличный вид для размышлений.       Это могло быть вызывающим, горячим, даже… желанным. Но для Антона это в первую очередь было как-то мерзко, не от девчонки, она ни в чём не виновата, красивая, природа постаралась, мерзко от себя стало. Отвратительно и притягательно одновременно. В книжном магазине, подумать только, такие мысли! Бейджик с именем ему не запомнился, запомнилась только большая грудь. Но с точки зрения эстетики, не более. — Не нужен, по карте, — хрипло получилось, будто в горле пересохло от вида перед глазами, на деле от досады, что вновь ненароком обидел парня в дурацкой шапке с котиками, подумал про Арсения и на глаза попалась пластиковая закладка с чёрными котами, — ещё вот это, пожалуйста.       У закладки ещё и кисточка с краю болталась. «Ему такое точно понравится».       Раздражало, что она медленная, но и это оправдывалось, - вечер, наверное, весь день тут стоит на кассе, устала, - но Арсений уже мог далеко уйти, и это заставляло беспокоиться. — У вас есть наша карта? — Нет. — Мы можем по ном… — Нет, — мама учила не перебивать людей, но так мучительно душно было разговаривать с ней, ждать, когда наманикюренные маленькие пальцы сделают свою нетрудную работу, пытаться не смотреть в декольте из приличия, хотя бы уж.       Антон повернул голову к выходу и… спиной к нему на диванчике напротив магазина сидел человечек, видна была дурацкая шапка с котами. Коты в этот момент будто у самого Антона в груди расползлись; мягкие, уютные коты вокруг обожжённого сердца легли на больное место и тепло стало, будто Антон сам стал котом и мурлычит, щуря в довольстве глаза, млея от этого маленького жеста — его ждут. Теперь медленные наманикюренные пальчики уже не раздражали, скорее дополняли трогательный момент. Хотелось даже подольше постоять, посмотреть на родной силуэт издалека.       И не думалось уже, что дурак он, раз потратил последние деньги не на еду, а на маленькую книжку для одного маленького человечка, что лучше, наверное, в его возрасте заглядываться на грудь кассирши, представлять как затащит её в постель, начнут встречаться, поженятся, заведут детей, внуков, старость совместная, в совместно взятой в ипотеку квартире, но он пока только выглядывает шапочку нелепую и смешную и покупает закладку с котами, и хочет на месте прыгать от радости и улыбаться до ушей от того, что сидит там кто-то, нервно перебирая ржавые, вечно ломающиеся замочки на куртке, которые Антон всё чинит и чинит, и сейчас они пойдут домой и будут просто пить чай, о чём-то бессмысленном болтая, не будет продолжения у этого вечера, какое могло бы быть на вечеринки у друга Димки, просто не встаёт у них друг на друга, да и не надо обоим этого, и «переспать» для них имеет значение иное — просто вместе валяться в одеяле, жаться друг к другу до обеда и завтракать не утром, как все люди, а поздним вечером. И, конечно, покупать ему книги приятно, хотя у него их и так много непрочитанных. — Вот ваш чек, пожалуйста, приходите ещё, — девчонка улыбнулась, Антон улыбнулся ей тоже и эта улыбка кричала: я счастлив, чёрт возьми. — Спасибо большое, вы прекрасно выглядите сегодня.       Антон почти выбежал из духоты магазина, чтобы окунуться в свежесть голубых глаз, чек потерялся в кармане рядом с карточкой, купюрой, кучей фантиков от жвачек и пачкой сигарет. С каждым шагом коты всё громче мурчали, всё горячело сердце и это было так по-детски глупо, так наивно и трогательно, столько чувств в нём было к чужой шапочке, замочкам, книгам, ровной спине и печальным глазам, что выливались они отчего-то необъяснимыми слезами в уголках глаз, и с чего это вдруг? — Это тебе, — наградой улыбка сухих бледных губ и виноватое «спасибо». — Что с тобой? — холодная ладонь без стеснения провела по горячей щеке, забирая слезу. — Это всё из-за котов, понимаешь? — отдавая закладку и помогая застегнуть ржавый замочек, пробормотал Антон и улыбнулся, как дурак, как самый настоящий дурак.       И не вызовет этот ответ удивления, не посчитают его странным, потому что и так всё понятно: это всё из-за котов!       Тоненькая книжечка бережно теперь была обёрнута в обложечку, Арсений всегда так делал с дорогими изданиями, но это не было дорогим, просто подарок. И забавная закладочка торчала из книги с теми самыми котами. Как давно это было? Месяц прошёл уже.       Антону многие пишут — у него много друзей, если так можно назвать людей, с которыми он устраивает попойки каждую пятницу, всем им нужно ответить на очень важный вопрос «как дела», очень важным «нормально». И так каждый день. Как дела — нормально, только уволили с подработки, как дела — нормально, только на пересдачу идти через месяц, как дела — нормально, только вечером выпью две бутылки крепких в одного, как дела — нормально, только лицо разбито и костяшки ноют, как дела — нормально, вытащили из петли неравнодушные…       Арсению кроме Антона не пишет никто, мама только звонит, заботливо спрашивая об учёбе, которую Арсений бросил пару месяцев назад. Ушёл по семейным обстоятельствам, которых на самом деле нет, есть лишь хроническая усталость и нежелание просыпаться по утрам, Шастун тренирует руки временами, таская на себе бездвижное, нереагирующее на внешний мир, тело Арсения, всё как с беспомощным младенцем: вытащить из кровати, покормить, убраться в квартире, помочь помыться, гладить по спине, пока не уснёт вновь; бесплатные курсы отцовства его не прикалывают, но бросить Арсения одного в такие его «состояния детской беспомощности», он тоже не может. Это проходит со временем, просто нужно помочь не умереть от голода. Через неделю он сможет позаботиться о себе сам, даже пригласит погулять в парке и приготовит ужин.       Арсений никогда не спрашивает как дела у Антона, просто иногда тычется лбом между его лопаток, шоркается мягкой чёлкой и тихо шепчет «живёшь?». — Живу.       Антон отложил телефон, надоело социализироваться и поддерживать хлипкие человеческие связи, именуемые дружбой. Он оглядел бедно обустроенную какую-то ржаво-рыжую кухню съёмной квартиры Арсения, и самого красивого в его глазах человека. Когда тот читал, согнувшись над книгой в три погибели и запрокинув ноги на кухонный диван, упирая книгу в колени, его бледно-голубые глаза сосредоточенно бегали по строчкам, где-то он блуждал в эти минуты. Антон особенно любил глаза Арсения и придумывал каждый новый раз эпитеты и сравнения, представлял себя Пушкиным, с чувством презентуя забавные рифмы к Арсению, его улыбку порой получить было самым необходимым в жизни Антона. И глаза будто отвечали этим слащавым комплиментам и меняли, как хамелеоны, оттенки. Нельзя было говорить, что они небесные, ведь потускнеют и серыми тучками затянутся, погода не жалует.       Антон, наверное, идеализировал образ Арсения, возможно, стоило немного остыть, укротить свою щенячью преданность и нищенскую влюбленность, но тогда совсем ничего не осталось бы… Так проще им обоим. Антон жил ради Арсения, а Арсений ради того, чтобы Антону было ради кого жить. Эгоизм это был или жертва друг другу, они не думали, просто жили, зная, что есть кто-то, к кому всегда можно вернуться. Устойчивые и всегда готовые принять, опора, путеводная звезда, каждую ночь преданно и неизменно загорающаяся на небе. Почти как у Маяковского.

Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плево́чки жемчужиной?

      Да, Арсений и Антон самые настоящие общественные плевочки, никому дела до них нет, а про Арсения помнит лишь его мать да Антон. Но не всё так плохо, друг для друга они всё-таки жемчужины.       Антон смотрел на пар, исходящий из кружки Арсения, обыкновенная физика, а так красиво.       Особенная кружка, арсеньевская, самая любимая. На ней танцевали ангелочки, а вокруг них застыло множество звёзд. — Это мы, — указательным пальцем ткнул Антон в картинку, жуя свой несчастный бутерброд.       Арсений улыбнулся, посмотрел на кружку так внимательно, будто видел её впервые и очень аккуратно, как всегда её держал, повернул к себе картинкой.       Глаза его были в этот раз не небесные, скорее покрытые даже не льдинками, а пылью. Что-то вспоминал, какие-то образы в памяти возродились, и Антону очень захотелось залезть к нему в голову в этот момент. — Это не моя, — тихо прошептал он, убирая книгу, даже не сделав закладку, значит не читал, значит бегал по строчкам бездумно, на деле блуждая по лабиринтам своих мыслей.       Антон уронил голову на скатерть, чтобы лучше видеть лицо парня. Его руки отвратительно пахли колбасой, и он отвратительно обтер их о свои чёрные спортивные штаны. — Это бабушкина, когда я был маленьким и приезжал к ней в гости, она всегда наливала мне чай в неё. С молоком и малиновым вареньем, просто ужасно… Её больше нет, кстати, а в домике в деревне теперь никто не живёт, а она жила там всю свою жизнь, остались только немногочисленные вещи, представляешь? Человека больше нет, ничего кроме воспоминаний в моей голове и вещей, которые имеют значение только для меня, ни-че-го. А она была доброй, у неё были тёплые руки и корова по имени Мурка, чёрный кот по имени Снежок, она любила чай с мёдом и мятные пряники любила, а теперь ей уже ничего не нужно, ей не больно и все уже привыкли считать её лишь воспоминанием.       Он как-то надрывно посмотрел на Антона. — А что ты будешь помнить обо мне? Какие мои черты ты запечатлишь в своей памяти? Что сохранишь, что выкинешь из моих вещей?       Антон не знал что на это ответить, он понимал, что Арсению и не нужен его ответ, в окне мерцали звёзды, они ведь тоже умирают. Тихо гаснут, не загораются на ночном небе и мало кто замечает их гибели. Ему хотелось верить, что они с Арсением не погаснут так просто, ему хотелось быть как те ангелы, танцевать среди небесных тел и смеяться, смеяться над смертью, над жизнью, над людьми, над смыслом, над небом. Махнуть на всё рукой и потеряться друг в друге, в простых утренних посиделках, в валянии на кровати, в смехе, в солнечном тепле, в объятиях и редких робких поцелуях, Арсений целовался так, будто каждый раз это было у него впервые, будто им по тринадцать и они еще не знают иной любви, кроме как платонической, Антону других поцелуев от него и не нужно было, его один стоил тысячи чужих, поэтому так дрожали руки и слабели коленки. Возможно, было в этой любви что-то нездоровое, что-то отчаянное, но одно лишь понимали оба — это у них на двоих, взаимно. Разве эта мысль не должна облегчить жизнь? Страдание, разделённое надвое. Но от этого было ещё больнее, понимание, что твой любимый человек также страдает от жизни, как и ты. Это убивало их, но также заставляло жить.       Антон просидел бы так сутки, но ему нужно было на учёбу, потому что он студент, то есть человек, а не ангел, танцующий в космосе. Был вторник, на часах было семь утра и нужно было на учёбу, нужно обнять Арсения и пожелать хорошего дня, а вечером взять подработку, нужно купить книгу в красивом дорогом издании и мандарины, нужно жить, нужно, потому что приятно вот так завтракать рядом и слушать его печаль, потому что больно не жить рядом с ним. — Я пошёл, Ангельчик, одевайся теплее.       Антон будет думать об этом разговоре весь день, будет звонить во время перерывов, писать, спрятавшись под партой, потеряет аппетит, заменив полноценный обед в столовой на кофе за тридцать пять рублей, а вечером придёт к Арсению и увидит новые раны на его теле, обработает, замотает бинтом, приготовит скудный ужин в виде макарон, расскажет о своём дне, пожалуется на строгого препода, на друга Димку, который разыграл его на большом перерыве, даст Арсению снотворного, а сам так и не сможет уснуть, привыкшим к темноте взглядом будет буравить ослепительно-белый бинт, под которым прячется невысказанная боль его Арсения. Его милого ангельчика, которого он никак не сможет уберечь.       Арсений был для Антона его жизнью.       Арсений был для Антона его смертью.

***

Меня бросило в холод, тут же накрыв жарой Я не мог и представить, что смерть может быть живой Она сказала: «На свете и не такое есть И я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть И я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть».