Мой тайный Санта

      Ёсан стоит посреди комнаты с приоткрытой подарочной коробкой, ощущая, как стремительно накрывает щёки пылающий румянец, как ноги словно прирастают к полу, а руки — к дурацкой коробке, не давая парню в этом шоковом состоянии даже пошевелиться. Кажется, сердце в груди уже вовсю сходило с ума, готовое наружу вырваться и укатиться куда-нибудь в дальний угол, но Ёсан, впрочем-то, был не против… Такого стыда он давно уже не испытывал. Вообще, идея сыграть ввосьмером в «Тайного Санту», предложенная пару недель назад Уёном, Ёсану сразу показалась какой-то… сомнительной. Ну это же их неугомонный Уён — кто-кто, а Ёсан знал не понаслышке: от таких идей друга жди беды. Ну, если уж не прямо-таки беды, то точно — подвоха. Хотя, то, что видел сейчас в своей коробке Ёсан, являлось настоящей бедой — и никак иначе. Но самым ужасным было даже не содержимое его подарка, нет! И, вернее сказать, не столько ужасным, сколько просто безумно неловким — стоять сейчас в окружении всех семерых мемберов с этим непристойным подарком от его тайного Санты и благополучно сгорать от стыда. А ещё, конечно же, мысленно убивать Чона. Потому что Ёсан более чем уверен: подарить такое мог ему только чёртов Уён!.. — Хён… А твой Санта тот ещё извращенец, — Сан прыскает со смеху, подходя ближе и из-за плеча рассматривая интересные штучки, лежащие на красной бархатной ткани, прежде чем Ёсан резко захлопывает крышку коробки, вспыхивая пуще прежнего. — Да ладно тебе, не кипятись, — беззлобно усмехается Юнхо, похлопывая по плечу. — Просто кто-то подшутить решил! — В таком случае, чувство юмора у этого «кого-то», — Ёсан злостно смотрит на сходящего с ума от смеха Уёна, — …просто отстойное! — Да не я это, хён… — едва ли не складываясь пополам, ухахатывается Уён. — Не я, честно! — Так я тебе и поверил, — закатывает глаза Ёсан. — Ну, если посмотреть под другим углом, не такой уж и плохой подарок, — приходит на помощь Сонхва, который, кажется, единственный в этой ржущей компании безумцев сохранял благоразумное спокойствие. Старший хён, как никак — смеяться над младшеньким было бы некрасиво. — Всякое в жизни пригодиться может, — заканчивает мысль Сонхва, вызывая у Уёна новый приступ истерики. А красный, как помидор, Ёсан думает о том, что лучше бы хён тоже просто посмеялся, чем сказал бы такое!.. В подарке Ёсана лежал костюм — костюм Санты. Из приятного наощупь красного бархата, с аккуратными вставочками из белого меха, даже с такой же шапочкой в комплекте, с миленьким мягким помпоном. И, казалось бы, что в этом такого плохого? Только вот костюм этот — вовсе не для того, чтобы в него на Новый год или Рождество наряжаться. Хотя, тут уж смотря, с какой целью… Потому что костюм, определённо точно, был предназначен для игр. Для ролевых, эротических игр. Для постельных, мать вашу, утех! Да чёрт бы побрал этого Уёна… Но на этом содержимое подарка не заканчивалось: сверху, на заботливо сложенном таинственным Сантой костюме, были разложены красный кожаный чокер, больше напоминающий ошейник, да плюшевые наручники, от одного взгляда на которые Кану в голову лезли до жути неприличные картинки… Интересно, а составитель столь откровенного подарка тоже думал о чём-то подобном, пока собирал всё это специально для Ёсана? Хотя, нет, точно нет: это ведь был Уён. А он явно не преследовал никаких таких пошлых целей — они же лучшие друзья. Просто кое-кому захотелось как следует посмеяться… И Ёсан уверен: сегодня же этому «кое-кому» очень не поздоровится. — Так, ребят… Признавайтесь, чьих это рук дело? — вмешивается вдруг Чонхо, выглядящий не менее красным и смущённым, чем Ёсан-хён. Сонхва, словно мамочка, заботящаяся о ментальном здоровье своего ребёнка, нервно посмеивается и осторожно отодвигает Чонхо за плечи подальше от этой злосчастной коробки в руках Кана. — Ну не-ет, — протестует Хонджун, сидящий на диване с вытянутыми вперёд ногами и потягивая через трубочку глинтвейн из высокого бокала. — Тогда весь смысл игры пропадёт! Вы забыли о правилах? — Но кто-то поставил Ёсан-хёна в неловкое положение! — продолжает Чонхо борьбу за целомудрие. — Я думаю, стоит признаться и извиниться… — А я думаю, — безапелляционно заявляет Хонджун, — что так мы только усугубим ситуацию. Вот представьте, как неловко будет тайному Санте Ёсана, когда его личность раскроется!.. А как они будут смотреть друг другу в глаза? А если они рассорятся? Нам скандалы в группе не нужны… По голосу Кима было отчётливо слышно — он говорит всё это не всерьёз, явно подшучивая и не принимая наличие столь неоднозначного подарка близко к сердцу. Да кажется, никто из их восьмёрки особо не парился, не считая, конечно, самогó «пострадавшего» в лице Ёсана да их невинного (и, как кажется Кану, самого нормального в этой компашке) макне, которому подобные шуточки ох как не нравились. — Тут и гадать нечего, — не по-доброму усмехается Ёсан, ставя коробку на пол к остальным подаркам и метнув недоверчивый взгляд на Уёна, едва ли не катающегося по полу от смеха. — Мне мой тайный Санта уже прекрасно известен… — Но хён! — возмущается Уён, мгновенно собирая себя в кучу и прекращая ухахатываться. — Это правда не я! Да, Ёсан знал Уёна очень давно, и поэтому был практически уверен, что автором этого дурацкого подарка является именно он. Но ещё Ёсан всегда прекрасно знал, когда Уён говорит правду, а когда — врёт. И почему-то сейчас он уже не был так уверен в причастности младшего к этой интересной ситуации — глаза у Уёна уж больно честные… — И чтоб ты понимал, мне даже имя выпало не твоё! — продолжает Чон, задетый за самолюбие недоверием старшего. — Нет, ну, задумка, конечно, хорошая… — приоткрывая крышку коробки, рассуждает Уён, и тут же кусает себя за язык, поймав разгневанный взгляд Ёсана, — но я до такого уж точно бы не додумался! — Ну ребята! — снова недовольствует с дивана Хонджун. — Правила. Не забываем о правилах. — Да-да-да, — поддразнивает его Уён. — Сохранять интригу и полную анонимность, мы всё помним, хён. Играли они и вправду немного нестандартно. Если обычно игроки «Тайного Санты» лично отдают друг другу подарки, и под конец каждый участник узнаёт, кто был его Сантой, то ребята решили этот момент опустить, изменив кое-какие правила: даже под конец игры никто из мемберов не должен знать, кто является его тайным Сантой. Организовали это так: каждый наклеил на свой подарок бумажку с именем «адресата», для которого он предназначался, и в течение недели, втайне от остальных, должен был спрятать свой подарок под ёлку, стоящую в гостиной их общежития. А сегодня, за день до празднования Нового года, решили собраться тут все вместе, чтобы эти подарки распаковать. Но ни один тайный Санта не оказался раскрыт! — Ну и зачем нужно было так всё усложнять? — мягко вздыхает Сонхва, присаживаясь на подлокотник дивана рядом с Хонджуном и приобнимая того за плечи. — Так же веселее! — восклицает Хонджун, который, впрочем, и был инициатором этой идеи с сохранением интриги до самого конца игры. На пару с Уёном, конечно же. — А мне нравится идея, — впервые за долгое время подаёт голос Минги, сидящий с другой стороны дивана. — Так интереснее. И к тому же, если твой подарок не понравится получателю, он всё равно не догадается о том, кто его подарил… Разве не круто? — Круто-круто, очень! — поддерживает Хонджун и снова обращается к Сонхва-хёну, обвивая одной рукой его талию: — Вот видишь, всем нравится. Один ты у меня… ворчун. — А вот и неправда, — сдержанно произносит Пак, едва заметно краснея от смущения. — Нет, ну в самом деле: такую замечательную игру, которая должна приносить много радости и улыбок, вы превратили в какой-то детский сад! — Хён прав, — соглашается с замечанием старшего Чонхо. — Но знаете… мне кажется, рано или поздно мы всё равно поймём, от кого наши подарки. Как-никак, пять лет друг друга знаем… — А это верно подмечено, — одобряет мысль Юнхо. — Я вот, например, уже догадываюсь, кто мог быть моим тайным Сантой… Ёсан же, плюхнувшись в мягкое кресло и подогнув под себя ноги, внимательно слушал рассуждения парней, мысленно пытаясь понять, кто же из этих семерых — взрослых, умных и состоявшихся молодых людей, между прочим! — мог подарить ему чёртов костюм для ролевых игр, да ещё и с «бонусом» в виде наручников в придачу. Он уверен — его таинственный Санта явно не решился бы на такую выходку, не добавь они в игру это новое правило, которое позволяло каждому участнику анонимно подарить свой подарок. Но кому же могло прийти такое в голову?.. Ёсан задумчиво обводит взглядом парней, активно обсуждающих новогоднюю игру. Слева от него со своим подарком на коленях сидел Сан, который получил от тайного Санты большую плюшевую игрушку в виде очаровательного пингвинёнка и за весь вечер ни на минуту не выпускал его из рук. На самом деле, его тайным Сантой был как раз таки Ёсан, случайно вытянуший бумажку с именем друга в тот день, когда они распределяли, кто кому будет дарить подарки. Чхве любил коллекционировать плюшевые игрушки — и Кан об этом хорошо знал. Поэтому выбрать подарок для Сана не составило особого труда, хоть Ёсан и прошарил не по одному магазину игрушек в поисках самой милой. Но мог ли Сан тоже быть его тайным Сантой? Задержав на нём ненадолго взгляд, Ёсан мысленно приходит к выводу, что это, всё-таки, маловероятно: уж слишком непричастным и серьёзным выглядит Сан, а может быть, просто делает вид… Кан переводит взгляд на Юнхо, сидящего около Сана. Ну нет, ну Юнхо — точно не мог! Уж Чон на такие безумства не способен, даже если и в юмористических целях: хён выбрал бы что-то более адекватное. Ёсан сразу вычёркивает его из списка подозреваемых. Как, кстати, и Чонхо — кто-кто, а их прелестный макне-ангелочек такое не то, что подарить не смог бы, да даже подумать бы о таком не решился… Выходит, под подозрением остаются четверо: Уён, который хоть и убедительно всё отрицает, но всё равно кажется Ёсану самым подходящим вариантом (уж слишком этот подарок в стиле Уёна), Сонхва-хён со своим «Всякое в жизни пригодиться может» и Хонджун-хён, который, вроде как, не проявлял никаких признаков своей замешанности, но очень не хотел, чтобы тайный Санта Ёсана по предложению Чонхо раскрыл свою личность и извинился за содеянное. А вдруг Хонджун просто боялся, что его вычислят? Вообще, очень неловко представлять, что его хён, пусть иногда озорной и шустрый, но всё же очень ответственный и образцовый лидер их группы, мог подготовить такой пошлый подарок своему тонсену, даже если в качестве шутки — всё равно с трудом верится. Однако Ёсан пока не спешит убирать его имя из воображаемого списка подозреваемых. А ещё под вопросом оставался Минги. Минги, который, к слову, какой-то уж слишком неразговорчивый этим вечером и подозрительно нейтрально отреагировавший на подарок Ёсана, когда тот его при всех распаковал. Минги не особо-то сильно удивился содержимому коробки Ёсана, в отличие от остальных, не стал насмехаться и подшучивать, как, например, Сан с Уёном, пусть и делали они это без всяких недобрых умыслов. Ёсан сначала даже не подумал, что это мог быть Минги — Сон пришёл в голову самым последним. Да и как-то не укладывается у Ёсана в сознании, что этот большой скромняга, самоуверенный и горячий на сцене, но очень милый и безобидный комочек доброты в реальной жизни, знает о таких извращениях, а уже тем более — может подарить их своёму хёну, с которым они, на самом-то деле, не так уж и близко общаются для столь откровенных «подношений». Но от одной мысли о том, что его тайным Сантой мог быть Минги, у Ёсана внутри что-то приятно и вместе с тем волнительно сжимается, а сердце словно пропускает удар, трепеща в его груди, точно сумасшедшее… Ёсан соврёт — ох, как соврёт, — если скажет, что к Минги относится исключительно, как к другу. Он и не помнит толком, когда именно это началось, в какой момент в его сердце поселилась эта тайная, никому неизвестная и непонятная самому Ёсану влюблённость, когда дала незримые ростки, постепенно прорастающие в нечто большее — прекрасное и пугающее одновременно. Но ложью будет и то, если Ёсан скажет, что не чувствует ничего подобного от самого Минги. Что не ловит на себе его неоднозначных и долгих взглядов, что не чувствует, как тот смотрит исподтишка — то ли жадно, то ли робко, то ли восхищённо, и что не понимает, как младший его стесняется, слишком очевидно краснея и глаза отводя, избегая ответного прямого взгляда Ёсана. Кан понятия не имел, что там творится в голове и сердце Минги, хоть и очень хотел узнать, но ясно понимал, что к нему Минги относится несколько иначе, чем к остальным семи мемберам. Поведение Сона порой напоминало Ёсану поведение юного влюблённого мальчишки, который, вроде бы, и подойти хочет, сделать первый шаг, но и смелости не набирается, оставаясь скромно стоять в сторонке и лишь тайно наблюдая за объектом своего обожания. Минги всегда был таким — легко читаемым, неспособным полностью замаскировать то, что чувствует, и надёжно скрывать это от окружающих. По крайней мере, скрыть что-либо от проницательного Ёсана было особенно трудно. Но и старший действовать не спешил. Потому что, на самом-то деле, тоже боялся. Боялся, что его подозрения могут не оправдаться, боялся поставить в неудобное положение не только себя, но и Минги. Просто боялся. И, пожалуй, именно из-за этого взаимного бездействия их общение будто бы застряло на одной точке — ни туда, ни сюда. Ни к друзьям, ни к возлюбленным. Всегда было что-то между. Между чем-то очевидным и в то же время совершенно неточным. Сплошная неопределённость… — Эй, земля вызывает Ёсана! — раздаётся над ухом громкий голос Уёна, мгновенно возвращая Кана из раздумий в реальность. — Что?! — произносит немного недовольно, поднимая на Чона вопросительный взгляд. — Мы, вообще-то, собираемся играть в Монополию, — Уён довольно указывает на парней, каким-то образом успевших оказаться в кругу на полу. И один Ёсан до сих пор сидел в кресле, кажется, действительно увлёкшись своими мыслями. Не «Тайный Санта», а детективное расследование какое-то… — Ну ты чего такой напряжённый? — мягко пинает в плечо Уён. — Простите, ребят… Я что-то задумался, — Ёсан посмеивается, спеша присоединиться в круг к парням, и усаживается между Хонджуном и Юнхо. — Кажется, твой тайный Санта тебя хорошенько озадачил… — с пониманием произносит Сонхва. — Ты сильно на него злишься? — Я… нет, я не злюсь! — поправляет Ёсан, замахав головой. Не хочется производить впечатление задетой за самолюбие жертвы, недовольной своим подарком, и портить всем настроение. — Это ведь просто розыгрыш, — усмехается, пожимая плечами. — Мне не на что злиться. Но розыгрыш ли?.. — Вот и отлично, — подбадривает Юнхо. — Просто прими это за неудачную шутку! И прости своего Санту за херовое чувство юмора. — Кажется, Юнхо сейчас обидел одного неизвестного Санту, — посмеивается Хонджун, раскладывающий с Чонхо игровое поле на ковре. Да, это точно не Юнхо и не Хонджун… С темы подарков разговор быстро переключился на другие, уже более отвлечённые и приятные для всех темы. В зажжённом камине тихо потрескивали дрова, на высокой ёлке и окнах горели цветными огоньками новогодние гирлянды, а на пушистом ковре сидели восемь расслабившихся под действием выпитого глинтвейна ребят, заполняя общежитие шумом несмолкающих голосов и весёлым смехом. Мысли о необычном подарке и загадочном Санте отошли куда-то на второй план, Ёсан быстро отвлёкся на игру в Монополию и включался в активные разговоры парней обо всём и ни о чём, смеясь и дурачась вместе со всеми. Но взгляд то и дело цеплялся за сидящего напротив него Минги, который, несмотря на весьма праздничную и весёлую атмосферу, всё так же оставался подозрительно немногословным. Подозрительно часто пересекающимся глазами с Ёсаном.

* * *

      Кажется, он сошёл с ума. Да, он точно сошёл с ума! Больше в голову ничего не приходило… Потому что только сумасшедший сначала будет негодовать из-за эротического костюма в своём новогоднем подарке, а потом втайне ото всех примерять его в своей комнате, стоя напротив зеркала со стыдливо краснеющими щеками. Но краснеющими не столько от неловкости ситуации, сколько от собственной реакции на неё. Потому что Ёсану определённо нравилось. Ну точно — с ума сошёл… Красного бархата критически мало: тело облегает короткий топ с несколькими пуговками по центру и миленькими рукавами-фонариками, а на бёдрах красуются симпатичные мини-шорты — идеально сидящие на талии и не слишком обтягивающие, с тонкой каёмкой белого меха на краешке, но не доходящие даже до середины бедра. Открывающие слишком много кожи, показывающие слишком много того, что Ёсан демонстрировать не привык… А ещё возбуждающие. Да, чёрт возьми: Ёсан какого-то хера посмел со всего этого возбудиться... В уже почти опустевшей подарочной коробке оставались лежать только чокер да наручники. И если первую вещицу ещё можно было примерить для завершения образа, то ко второй — Ёсан даже притрагиваться боялся. Нет, ну наручники-то ему зачем? Ну насколько извращённые должны быть мысли у его тайного Санты, чтобы он додумался до такого?! И несколько извращённые мысли должны быть у самого Ёсана, который, прикусывая нижнюю губу и затуманенно глядя на эти чёртовы плюшевые наручники, невольно представлял в них самого себя, прикованного к изголовью собственной кровати в этом самом костюме, лежащий под нависающим сверху Минги и… Стоп… Минги?.. Кажется, Ёсану пора было снимать с себя всё это как можно скорее. Потому что тело реагировало совсем не так, как Кан изначально планировал, думая, что этот костюм даже доставать не будет, а в голову лезли совершенно грязные и недопустимые мысли, в которые Ёсан невольно впускал своего тонсена, играющего в них самую главную (и возбуждающую) роль. Ёсан стремительно лишался здравого рассудка — и в этом не было ни малейшего сомнения. Смущался до жути, винил себя за то, что так легко поддался искушению и примерил злосчастный костюм, а ещё больше за то, что представлял в своей голове слишком много ненужного, непростительно пошлого, начиная казаться себе самым настоящим извращенцем. Мысли в голове кричали, перебивали друг друга, где-то на задворках сознания ещё трепыхались остатки собственного достоинства и чести — в отчаянных попытках остановить Ёсана от окончательной ошибки. А рука тем временем уже тянулась к долбаному красному чокеру, который оказался на тонкой шее в считанные секунды. Беглый взгляд на своё отражение в зеркале. Ошибка совершена. Разум окончательно отключён. Ёсан точно пьянеет от вида самого себя же — слишком соблазнительного. Костюм ему идёт, сидит так хорошо, будто для него с Кана лично мерки брали. На голове милая шапочка Санты со свисающим набок помпоном — придаёт откровенному образу хоть немного невинности. Хотя, какая тут может быть невинность, когда Ёсан ловит себя на мысли, что за чокер на его шее неплохо было бы потянуть. Чужой рукой, желательно… Если бы сейчас его кто-то увидел, Ёсан уверен, что до конца своих дней жил бы с непреодолимым чувством позора. Но дверь в комнату не закрыта — в любой момент сюда может войти кто угодно, застав Ёсана врасплох, ведь он не успеет не то, что переодеться — даже просто прикрыться, чтоб сохранить хотя бы подобие какого-то благоразумия, которое сегодня официально (и позорно) было потеряно. Чёртов тайный Санта, что же ты натворил?.. Наверное, опасения Ёсана о том, что в комнату может кто-то войти, были всё-таки не напрасны: в коридоре слышались знакомые шаги и шарканье по полу домашних тапочек, всё приближающихся к комнате Ёсана. Сердце заколотилось с новой силой, теперь уже — с удвоенной, с пульсом, ускорившимся донельзя — ощущаемым даже физически. Холодный рассудок, на время покинувший своего обладателя, вдруг обдал Ёсана словно волной, отрезвляющей, но не успокаивающей от слова совсем. Шаги должны пройти мимо. О, Боги, только бы мимо! Ёсан мчится к своей постели, на которой остались валяться снятые недавно домашние штаны и футболка — если поспешит, может быть, успеет переодеться. Он хватает футболку, скомканную и вывернутую наизнанку, нервно пытается вернуть ей более узнаваемый вид, чтобы нормально надеть — и молится всему, чему можно и нельзя. Ну кому и зачем нужно заглядывать к нему в столь поздний час? Некому и незачем, не правда ли? — Хён, спокойной… Не правда. — …н-ночи, — в дверном проёме застыл Минги, и Ёсан, застывший точно так же, но у своей кровати и с футболкой в руках, которую не успел впопыхах натянуть, лишь испуганно сглатывает, ощущая себя пойманным в охапку зверьком. Ну почему именно Минги?.. Минги, которого Ёсан буквально минуту назад слишком откровенно представлял в своих развратных фантазиях, и которому он больше никогда не сможет смотреть в глаза. По крайней мере, сейчас этих глаз не особо видно — в коридоре темно, а в комнате Ёсана горели лишь золотистые гирлянды, развешенные вдоль стен. Но и такого слабого освещения было достаточно, чтобы уловить, как глаза Минги округлились в непонятной эмоции, и как взглядом он практически въелся, вцепился в Ёсана, заставляя благополучно сгорать от смущения и желать только лишь исчезнуть отсюда куда-нибудь, да хоть под землю провалиться. Главное — не стоять сейчас в этом проклятом костюме под прямым взглядом того, чьи взгляды выносить — просто невозможно… Испепеляют. Уничтожают. Не дают и шанса на спасение. — Т-ты… почему не стучишься? — Ёсан собственный голос не узнаёт, похожий сейчас больше на писк молящего о пощаде. — А ты… чего не закрываешься? — у Минги голос звучит почему-то спокойнее и увереннее, хотя, казалось бы, должно быть наоборот… — Забудь об этом!.. Я просто решил… примерить. Ничего такого. — Тебе идёт… — Закрой дверь. И Минги без каких-либо возражений её закрывает… Но не с той стороны. — Зачем ты вошёл?.. — почти шепчет Ёсан, прикрываясь одной-единственной футболкой, которая, чего уж греха таить, никак не исправляла сложившуюся ситуацию. — Я… посмотреть хочу, — просто признаётся Минги, пожимая плечами и делая медленный шаг вперёд. Подкрадываясь, словно хищник к жертве. — Минги-я… Тебе лучше уйти. Тут не на что смотреть. — Тебе понравился подарок? Ёсан резко поднимает глаза на Сона. Кажется, одного этого вопроса, прозвучавшего не то с надеждой, не то с нотками похоти в тихом низковатом голосе, вполне хватает, чтобы убедиться в своей недавней догадке… Чтобы осознать окончательно: подарок был от Минги. Он делает ещё шаг вперёд. Ёсан неуверенно, против воли, отступает назад. Но далеко от хищника не уйти — позади только кровать, в которую он уже упёрся ногами. — Ты очень красивый, хён… — звучит ещё тише из уст Минги. Ещё интимнее. Вроде бы, обыкновенный, невинный комплимент… Но как же, чёрт возьми, заводит, когда слышишь такое от Минги. Снова шаг вперёд. Расстояние между ними значительно сократилось. Ёсан понимает: нужно бежать. Понимает, но бежать, на самом-то деле, никуда не хочет и не собирается. Да и куда ему бежать? А самое главное — от чего? Что происходит в эти секунды, непонятно совершенно, хотя, казалось бы, всё очевидно без лишних слов и объяснений. Но разбираться особо не хочется — сейчас совсем не до этого. Ведь туман наваждения в голове — никуда не исчезает, затмевая лишь сильнее и сознание, и подсознание, и всё, чем Ёсан себя останавливать должен, а от непозволительной близости тел всё внутри трепещет и сходит с ума, невидимый сосуд терпения и чести переполнен уже до краёв — в любую секунду прольётся. Да какая, мать вашу, честь, какое, к чёрту, терпение, когда Минги осторожно за запястья берёт, обжигая даже столь безобидным касанием, и в сторону руки Ёсана разводит, убирая со своего пути не спасающую никого преграду в виде футболки. — Так это ты — мой тайный Санта?.. — Ёсан невольно выдаёт своё волнение едва слышной дрожью в голосе. — Удивительно, что ты сразу об этом не догадался… — звучит совсем близко, слишком близко для того, чтобы крышу не снесло с концами. — Я и не думал, что ты на такое способен, — произносит с придыханием, когда Минги наклоняется ниже и носом легонько ведёт по шее Ёсана, опаляя горячим дыханием. — Но ты же видел, как я смотрел на тебя, — говорит Минги куда-то в шею, едва ощутимо губами касаясь, словно дразня, оттягивая момент чего-то большего, чего так жаждал разгорячённый уже не на шутку Ёсан. — Чувствовал, как я тебя хочу… Не так ли? — Т-так, но… Минги-я… — Кан по-настоящему начинал паниковать, ощущая весьма неоднозначную тесноту в собственных шортах. — Не ждал, что ты решишься на первый шаг… — Ты меня плохо знаешь, хён, — в проникновенном шёпоте младшего Ёсан всё равно отчётливо чувствует оттенок беспокойства, и даже в вечернем полумраке от Ёсана не скрывается страх, виднеющийся сквозь плазму уверенной невозмутимости в помутневших от возбуждения глазах Минги, когда тот отрывается от шеи, снова поднимая взгляд на него. — Тогда позволь мне… узнать тебя лучше? — несмело просит Ёсан, поддаваясь этому безумству вместе с Минги. Пути назад — нет. Спасение — невозможно. Ёсан хватает Минги за воротник клетчатой пижамной рубашки, притягивает к себе, заставляя наклониться — заметная разница в росте давала о себе знать. Губы находят друг друга в темноте комнаты в считанные мгновения, сталкиваются, замирая так на пару секунд — никто не решается сделать первого движения, испуганно и возбуждённо дыша друг другу в уста, но желание заполучить больше значительно перевешивало какие-либо сомнения, всё ещё трепещущие слабыми огоньками где-то в чертогах сознания. Ёсан не замечает, кто из них первым подаётся вперёд, но всё это становится таким неважным, когда он чувствует, как Минги сминает его губы. У Сона они сухие, местами потресканные от зимнего мороза и пахнущие сладкими мандаринами, целующие с пылающей нежностью, но вместе с тем — с осязаемым напором, с жадными и резковатыми движениями, лишающими всякого самообладания. Большие ладони ложатся на тонкую талию, сжимают, оглаживая бока, холодными пальцами пробираясь под кромку бархатного топа, пускают по коже табун ледяных мурашек. Ёсан задыхается. Ему не выжить в океане этой страсти, своими волнами захлёстывающей с головой. Он утопает. Но спасаться ему, если честно, совершенно не хочется. Если тонуть, то до конца, до самого дна. Если тонуть… то вместе. Поцелуй ненасытный, долгий, влажный и уже откровенно развязный. Ёсан кусает чужие губы, впивающиеся в его собственные, слышит сверху низкое, неодобрительное мычание, непроизвольно ухмыляется в поцелуй, в извинительном жесте зализывая укусы. Ответно сминает губы Минги, пальцами сжимая крепкие плечи, спускаясь ладонями к его локтям, оглаживая предплечья. Язык Минги — влажный и горячий — вторгается дальше сквозь приоткрытые ёсановы губы, мгновенно сплетается с языком Кана, затягивая его в это жаркое танго. Ёсан неосознанно постанывает, тут же стыдливо распахивая глаза и заливаясь румянцем, но Минги только ближе к себе его притягивает, продолжает целовать, руками окольцовывая талию и не оставляя между ними и миллиметра свободного пространства. — Д-дверь… — вспоминает внезапно Ёсан, с трудом отрываясь от губ Минги. — Надо закрыть дверь… — Надо… — соглашается, но хёна отпускать явно не спешит. Губы Минги по скулам и подбородку спускаются ниже, оставляя на шее россыпь из влажных торопливых поцелуев. Ёсан зарывается пальцами в мягкость его тёмных волос, сжимает непроизвольно, оттягивая назад, не выдерживая этого сумасшедшего напора — и Минги, к разочарованию обоих, на мгновение отрывается от зацелованной шеи, давая Ёсану шанс дотянуться рукой до двери и повернуть пару раз щеколду, замыкающую их в этом закрытом пространстве только вдвоём и теперь уже точно — без какой-либо возможности на спасение. Резко прижимая маленького хёна к себе спиной, Минги губами впивается в шею, чтобы завершить начатое: целует, не оставляя на нежной коже ни одного свободного от поцелуя места, покусывает, чередуя лёгкие укусы с настойчивыми засосами, после которых наверняка останутся красноватые следы. Но Ёсан — не против. Очень даже не против… Минги невероятен. И как это возможно — умещать в себе такую робкую скромность вместе с этой горящей, обжигающей неистовым пламенем страстью, которая из Минги так и льётся, вырываясь с несдержанными поцелуями, с нетерпеливыми касаниями, с едва слышными полустонами, от которых голова идёт кругом. Но и Ёсан его в плане выдержки ничуть не превосходит: сам держится из последних сил, чтобы не наброситься на Минги самостоятельно, с трудом стоны сдерживает, которые так и новорят выпорхнуть из уст, и тело своё уже не контролирует, жадно оглаживая ладонями плечи и спину Минги, пальцы в его волосах путая, прижимая к себе всё сильнее, всё ближе. Чужие руки ложатся на мягкие, но упругие бёдра Ёсана, то поднимаясь к животу и пояснице, то возвращаясь обратно, намеренно избегая многозначительного уплотнения в шортах. Ёсан судорожно вздыхает: — И сколько раз ты представлял меня в этом костюме?.. Минги до головокружения приятно зацеловывает ключицы, приспуская с плеч старшего рукава топа и пальцами поочерёдно расстёгивая пуговки на груди. — Каждый день, — выдыхает горячий воздух в шею, губами задевая мочку уха. — Точнее… каждую ночь. Ёсана кроет. Ёсана определённо точно кроет — от осознания того, что Минги мог удовлетворять себя ночью, пока все спали, и представлял в своей голове, возможно, эту самую сцену, а может и что-то большее, что-то более интимное и непристойное, даже не догадываясь, что Ёсан в своей комнате — делал то же самое. Может быть, это неправильно, может быть, постыдно и позорно, но кого из них вообще волнуют нормы морали, когда тормоза уже — бесповоротно сорваны, а остановиться — не представляется возможным? — Хён… Ты очень привлекательный в этом костюме, — Минги расстёгивает последнюю из трёх пуговиц, оголяя Ёсану грудь. — Но ещё привлекательнее… без него. Ёсан уже не в силах себя контролировать, не в силах сдерживать собственное желание, рвущееся из сердца наружу: хотелось взять инициативу на себя, ускороить процесс, перейти за самую рискованную черту. Да только вот Минги делать это будто боялся, хоть и старался не подавать виду, словно оттягивая решающий момент, опасаясь заходить дальше, что-то сделать не так, ошибиться — Ёсан нутром чувствовал эту боязнь, неспособную скрыться от его внимания даже за всей этой показательной смелостью и решительностью Минги. Ощущал лёгкий мандраж в его руках, изучающих изгибы тела старшего — непонятно только, от возбуждения или волнения. Но в одном Ёсан был уверен точно: Минги стоило немного помочь. Развернувшись снова к нему лицом, Кан осторожно поменял их местами, заставляя сесть на край кровати. Минги в этой секундной растерянности успел только вопросительно взглянуть на него снизу вверх, когда Ёсан уже сидел на его бёдрах, в своём расстёгнутом, но не снятом до конца топе, с шапочкой Санты на голове, уже давно сползшей набок, и этим красным чокером, который на лебединой шее Ёсана смотрелся до умопомрачения соблазнительно. Но хён не давал как следует насладиться видом: впивался в губы с новым страстным поцелуем, с неудержимым напором, которому Минги инстинктивно поддавался, позволяя делать со своими губами всё, что тому захочется. Ёсан ладошками упирается в твёрдую грудь, ловко расстёгивает пальцами пуговицы на рубашке Минги, стягивает с плеч лишнюю ткань, открывая себе вид на красивый и подтянутый торс младшего. Телосложение у Минги восхитительное: широкие плечи, тонкая талия, плоский живот с несильно выраженными, но всё же имеющимися кубиками пресса, подкачанные руки с виднеющимися под кожей синеватыми венами… Ёсану, кажется, даже просто смотреть на него более чем достаточно, чтобы потерять крышу. Но смотреть — просто некогда. Он от чужих губ не отрывается, ладонями прикасаясь к щекам Минги, не давая отстраниться, придерживая лицо, а Минги никуда отраняться и не собирается, отвечая ему так же напористо, руками к себе ближе притягивая. Ёсан нетерпеливо выдыхает, оказываясь прижатым к разгорячённому оголённому телу, чувствуя под собой возбуждение Минги весьма немалых размеров и намеренно проезжаясь по нему бёдрами. Сон не сдерживает тихого полустона, запрокидывая голову назад, а Ёсан, пользуясь удобной возможностью, примыкает губами к беззащитной шее, едва ли не вонзаясь в кожу подобно вампиру, и с удовольствием прислушивается к неровному дыханию и звукам наслаждения, слетающим с губ парня. Кажется, с задачей «помочь Минги» Ёсан справился прекрасно, потому что в следующее мгновение Сон бесцеремонно меняется с ним местами, легко переворачивая того на спину — они словно борятся за право вести, за шанс управлять процессом, только Ёсан это делает более опытно и уверенно, а Минги — с лёгкой робостью, которую, тем не менее, пересиливает своим же желанием, по размеру значительно превосходящим какой-либо страх. Минги нависает сверху, руками упираясь в мягкий матрас. Выцеловывает ёсанову грудь, губами задевая горошины затвердевших от возбуждения сосков, из-за чего Ёсан непроизвольно дёргается и тоненько постанывает, всё более остро ощущая каждое прикосновение Минги. Он его бёдра своими обвивает, ненароком прижимая пахом к себе, пока Минги всё ниже и ниже спускается, проделывая дорожку из поцелуев от груди до самого низа живота, и пальцами поддевает резинку шорт, спуская те вместе с бельём. Ёсан от неожиданности вздрагивает, смущённо сводит вместе коленки, приподнимая голову и глядя на Минги затуманенными дымкой возбуждения глазами. Хоть и пытался управлять процессом пару минут назад — сейчас всё равно чувствовал себя в полной власти своего тонсена, который с ведущей ролью, казалось, справлялся гораздо лучше, пусть и был явно не опытнее хёна. — А у т-тебя есть…? — Минги не заканчивает вопрос, очень надеясь, что Ёсан поймёт без конкретного уточнения. И Ёсан, вроде как, понимает. — В тумбочке… Нижний ящик, — отвечает он коротко и по делу, указывая головой на прикроватную тумбу, стоящую справа от Минги. Сон дотягивается до неё рукой, не слезая с Ёсана, отодвигает нужный ящик, доставая пакетик контрацептива, а следом за ним и маленькую баночку лубриканта, на которую смотрит слегка удивлённо и как-то недоверчиво — и переводит неуверенный взгляд на знающего хёна: — Да-да, это тоже нужно!.. — быстро кивая головой, уверяет тот. — Извини, я просто… У меня ещё не было… с парнем, — хоть и завуалировано, но всё же весьма понятно объясняет Минги. — Да у меня тоже, если честно… — признаётся Кан, и оба тихонько посмеиваются, немного разбавляя напряжённую обстановку. — Эй… не волнуйся, — добавляет уже тише Ёсан, когда Минги возвращается в прежнее положение, нависая сверху. — Всё будто хорошо… Я рядом. — Д-да, хён… — шёпотом произносит Минги, и через пару секунд по-доброму усмехается, рассматривая лицо Ёсана. — Тебя невозможно серьёзно воспринимать в этой шапочке… маленький Санта. — Настоящий Санта здесь как раз ты, — с намёком отвечает тот, улыбаясь. — И подарки у тебя вон какие… щедрые. — Хён!.. — не то возмущённо, не то стыдливо восклицает Минги, сжимая квадратный пакетик в своей ладони. — И вообще… главный подарок ты ещё не получил. — Пусть тогда мой Санта поторопится… — Ёсан соблазнительно прикусывает нижнюю губу, сверкнув глазами, на дне которых так и плескались шаловливые чёртики. — Я весь в нетерпении. От слов пора было переходить к делу — и Минги тоже не видел никакого смысла тянуть, когда в пижамных штанах становилось уже не на шутку тесно, а лежащий под ним Ёсан одним своим видом, одним проникновенным шёпотом сводил с ума, пленил, очаровывал, заставляя сердце в неистовом ритме трепетать и порождая в Минги самые неприличные желания, осуществить которые хотелось сейчас больше всего. Пакетик контрацептива с характерным звуком разрывается, штаны бесшумно падают с бёдер Минги, предварительно развязанные заботливым хёном. — Ты же знаешь, что нужно сделать сначала?.. — уточняет на всякий случай Ёсан, получая в ответ быстрое и убедительное кивание головой. Минги открывает баночку лубриканта, выливая на пальцы небольшое количество гелеобразной прозрачной жидкости с ненасыщенным ароматом вишни. Одной рукой плавно разводит до сих пор сжатые коленки Ёсана в стороны — и слишком громко сглатывает в интимной тишине, воцарившейся между ними. Умостившись поудобнее между его бёдер, пальцами находит нужное место, с едва скрываемым волнением прикасаясь к сжатому входу. Да Ёсан и сам — волнуется, хоть и должен сохранять спокойствие, как ответственный и внимательный хён, внушающий уверенность и чувство безопасности. Но невозможно. Невозможно это спокойствие сохранять, когда находишься в такой близости с человеком, в которого влюблён до потери пульса, до глупых бабочек в животе, до утраты всякого здравого смысла… Невозможно сохранять никакое спокойствие, когда понимаешь, что чувства эти — взаимны, желание — обоюдно (и даже более чем), а рассудок — одинаково потерян. Сразу два длинных пальца, смазанных прохладной субстанцией, растягивали Ёсана изнутри, не очень умелыми, но уверенными и заботливыми движениями, боясь навредить, причинить боль и очень стараясь сделать всё так, как надо. Минги, сосредоточенный на процессе, тяжко дышал, прикусывая губу, свободной рукой Ёсана за бедро придерживал, пока старший едва заметно морщился от не самых приятных, пока ещё не привычных, но вынужденных ощущений. Однако лёгкая боль становится более приятной, когда Минги добавляет ещё палец, медленно толкаясь сразу тремя и, кажется, находя нужную точку. Ёсан издаёт внезапный возглас — не то с удивлением, не то с наслаждением, — и сразу рот себе ладошкой прикрывает, испугавшись собственной громкости. — Хватит, хватит!.. — торопит Минги так, словно если тот продолжит — то доведёт Ёсана до разрядки прямо так, пальцами, не успев приступить к самому главному. — Ты уверен, хён? Ёсан без лишних слов угукает, активно кивая головой, хотя, на самом деле, уверен он явно не до конца, но терпеть эту своеобразную пытку сил нет уже ни у него, ни у Минги. — Я просто хочу тебя, — озвучивает нетерпеливую просьбу Ёсан, шумно вздыхая. И Минги без колебаний готов её выполнить. Головка возбуждённого члена касается растянутого входа, словно примечивается, без лишних промедлений толкается вперёд — Ёсан хватается за простынь, на которой лежит, зажмуривая глаза. Минги же медлить явно не собирается, на нежности терпения нет у обоих, и в считанные секунды член входит уже наполовину, заставляя Ёсана непроизвольно выгнуться в пояснице, создав красивый изгиб тела, от которого Минги просто морально отключается — слишком прекрасен его хён, слишком невероятен. Нереален. Действительно ли всё это происходит с ними сейчас? Всё это — наяву?.. С этой мыслью Минги входит до конца, ощущая, как чувство необъяснимой эйфории накрывает с головой, убеждается: да, точно — наяву. Даже во сне такое не приснится. И уж тем более — не почувствуется… Он бессознательно начинает толкаться, сначала будто на пробу, впервые ощущая что-то подобное, но Минги это определённо нравится. Ёсан не сразу привыкает к большому размеру, но останавливать или замедлять Минги не хочет, понимает, что оба этого просто не выдержут — слишком возбуждены, чтобы найти в себе силы прерваться хотя бы на миг. Но, видимо, Минги всё же оказывается сильнее, потому что по какой-то причине останавливается, вызывая у Ёсана очень возмущённое, пусть и не озвученное, негодование. Минги к краю кровати рукой тянется, запускает её в подарочную коробку, так и не убранную Ёсаном после примерки костюма, закончившейся таким неожиданным исходом… Он не совсем понимает, что происходит, да и не хочет понимать, если честно, потому что разум затуманен совершенно, голова пустая, а состояние такое, словно он одурманен, опьянён. Хотя, почему же — «будто»? С Минги разве бывает по-другому — чтобы не опьянеть, не обезуметь?.. Ёсан и опомниться не успевает, когда руки вдруг оказываются подняты над головой, а тонкие запяться заковываются в те самые плюшевые наручники, которые Минги ловко пристёгивает к изголовью кровати. Недавняя фантазия Ёсана прямо сейчас превращается в реальность — и Кана от этого кроет конкретно… Но осознать происходящее полностью он не успевает, всё ещё находясь в некой приятной прострации, тогда как более сильный и глубокий толчок Минги выбивает из него новый случайный стон, прозвучавший рискованно громко. Минги пальцами поддевает тонкий ремешок чокера, тянет на себя, вынуждая Ёсана невольно потянуться следом. Интересно, а Минги его мысли, случаем, не читает?.. — Будь тише… хён, — с заводящей не на шутку строгостью (хотя, казалось бы, куда ещё больше заводиться), требует Минги, шепча в приоткрытые губы Ёсана, что наводит на мысль о том, как всё-таки идёт этому стеснительному и нерешительному парню командовать процессом… Толчки ускоряются, становятся более ритмичными, уверенными, комната быстро заполняется жаром, звуками интенсивных движений, повторяющихся одно за другим, и тихими стонами Ёсана, который губы к плечу прижал, стараясь хоть так заглушить собственный голос. Да Минги и сам себя в руках еле сдерживает, потому что от узости хёна — приятно до головокружения, от свершаемых им фрикций внутри Ёсана — кричать хочется, кричать от того, как же ему хорошо, но никто из них не забывал, что в общежитии они не одни и что любой лишний звук, наиболее громкий, наиболее подозрительный, может быть услышан кем-то из мемберов и понести за собой нежелательные последствия… Но как же хотелось забыться. Отдаться этому моменту, полностью, без остатка, потеряться в пучине этих чувств, окутывающих их с головой, заставляющих задыхаться, растворяться на атомы, расщепляться на частицы. И жаждать — только лишь друг друга. Ёсан не замечает, в какой момент движения Минги становятся грубее, а Кан по инерции начинает подскакивать на кровати, едва не ударяясь макушкой об деревянное изголовье — Минги заботливо подкладывает тому под голову подушку, продолжая совсем не заботливо втрахивать в кровать. А Ёсан, наверное, последний извращенец, потому что такой напористый и грубоватый Минги, отключающий всю свою робость и неуверенность, взбудораживает всё внутри, подобно вихрю, переворачивает вверх дном привычный мир, действует на него, как какое-то наркотическое вещество, вмиг лишающее всякого самоконтроля, обостряющее донельзя, стократно, каждое ощущение, заставляющее только желать — и только Минги. Наручники то и дело позвякивают, ударяясь о кровать, запястья прочно зафиксированы без возможности сделать какое-либо резкое движение. А Ёсан хотел бы — схватить Минги за волосы, притянуть к себе, впиться в губы с поцелуем, в котором утопит очередной рвущийся наружу стон, но и в обездвиженном состоянии, под полным контролем Минги, ему очень даже нравилось... Несколько последних, беспорядочных, но глубоких движений. Один взгляд — прямо в глаза, говорящий всё вместо слов. Один вдох — как последний глоток воздуха, после которого всё, что можешь — только задохнуться, окончательно потонув в неспокойном океане безумства. Ёсан извивается под Минги, выгибается, неспособный сейчас совладать с собственным телом, пронзённым волной оргазма с головы до пят, точно молнией пробежавшим по позвоночнику, вспыхнувшим где-то внутри ярким фейерверком. Они кончают почти одновременно, с несдерживаемыми стонами, с громкими вздохами, с блаженной истомой, разливающейся по венам, и со сладостной дрожью в телах, которым ещё нескоро удастся отойти от бурного оргазма. Минги медленно выходит, и, вымотанный, обессиленный, наваливается на Ёсана, утыкаясь носом в плечо, шумно дыша куда-то в кожу. Кан же с закрытыми глазами лежит, ощущая растекающиеся на животе крупные белёсые капли, пытается прийти в себя — да получается с трудом: ноги мелко подрагивают, в животе тянет до невыносимого приятно, а сердце за рёбрами выбивает бешеный ритм, успокаиваться точно не собираясь. — Что мы натворили, Минги-я?.. — Ёсан смотрит в потолок, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Но спрашивает это без какого-либо сожаления и чувства совершённой ошибки, ведь ошибкой они оба это точно не считали, скорее — с неверием в происходящее, в то, что они действительно это сделали, и в то, что эта ночь стала переломным моментом в их взаимоотношениях — теперь уже навсегда, бесповоротно. Они не смогут общаться и смотреть друг другу в глаза, как прежде. Но «как прежде» никому из них больше и не хотелось. Сегодня они без прямых признаний дали друг другу понять, что на самом деле чувствуют. И чего на самом деле желают... — Мы просто безумцы, — подытоживает Минги, улыбаясь Ёсану в шею. — Ты, безумец, — обращается к нему тот, демонстративно звякнув цепью наручников над головой, — может, уже снимешь это с меня?.. — Только не делай вид, что тебе не понравилось, — Минги нагловато усмехается, поднимая голову с плеча Ёсана, но всё же расстёгивает наручники, освобождая чужие запястья и оставляя на них лёгкие, извинительные поцелуи. — Не больно?.. — Н-нет… — непонятно чему смущается Ёсан, не ожидавший таких нежностей после того, что произошло на этой кровати буквально пару минут назад. — Я так давно этого ждал… — признаётся Минги, оставляя мелкие созвездия поцелуев под шеей. Ёсан мурашками покрывается, улыбается — щекотно… — Это могло бы случиться раньше, если бы кое-кто не был такой стесняшей, — с любовью и лёгким упрёком поясняет Ёсан, перебирая пальчиками немного вспотевшие волосы младшего и бережно целуя в висок. — Хотя… даже не знаю, можно ли считать тебя стесняшей после того, что ты вытворял сегодн… — Ну хён!.. — не столько обиженно, сколько смущённо звучит снизу. Ёсан любовно посмеивается: лучше стесняшу не злить. — И вообще… — чуть тише произносит Минги спустя полминуты молчания. — Я давно хотел тебе сказать… Ты н-нравишься мне. Нет! Больше, чем нравишься… — немного нервно объясняет Минги, пытаясь свои чувства донести до Ёсана как можно точнее, и даже привстаёт с его плеча, заглядывая в тёмные омуты глаз: — Я влюблён в тебя, хён… Ёсан не сдерживает совершенно нелепой, но очень счастливой улыбки, аккуратно обхватывает лицо Минги ладонями и тянется к его розоватым губам своими, оставляя на тех недолгий нежный поцелуй. Поглаживая по щеке большим пальцем, произносит сокровенно тихо: — Это взаимно… мой тайный Санта.