Драконьи сны

Трактир был новый. Трактирщик тоже. О предыдущем Кай не стал справляться — не желал демонстрировать осведомлённости. Этот Якуб по говору был больше нордом, хотя родился и держал трактир на юге, о чём и сообщил Каю, когда тот оплатил серебром ужин: тушёную картошку с потрохами, хлеб и какой-то взвар из ягод и трав.       Посмотрев на Кая изучающе, Якуб добавил ещё ломоть хлеба и солёных груздей в миске. От мёда Кай отказался. Если бы его спросили, что за трактирщик этот Якуб, Кай не вспомнил бы даже имени, не говоря уж о том, как тот выглядел и каким показался ему человеком. Должно быть, не самым плохим; но Кай сказал себе не торопиться с выводами. К тому же место, куда Якуб сгрудил ужин и чай, неприкрыто намекало на то, чего от него ждали.       Кай не был настроен развлекать собой кого бы то ни было. Он платил за еду и намеревался платить за ночлег, которого Якуб не предложил, очевидно, сочтя, что скальд нашёл постой у владыки. В какой-то момент он хотел развернуться и уйти — просто выйти к демонам, идти, пока ноги не откажутся нести вперёд. Что повлияло на него больше: то, что он всё же помнил, что зима в Ринде — длинная, негоже настраивать против себя местный люд со дня прибытия, или то, что знал: всё равно не уснуть ему этой ночью?       Решив, что лучше начать до того, как люд надышит тепло, он расчехлил лютню и отогрел её, подтянул струны.       К кому тянутся сердца охотней, чем к мастеру этой силы? Хогар прав: привычной ему сценой была палуба корабля, занавесом — звёздное небо. Но там у его слушателей горели глаза, и каждый из них приходился ему братом. Особенно… один. Среди них, видавших море, кровь и жестокость чаще, чем золото в карманах, он и его инструмент были за своего…       Он намеренно начал с баллады о раненом сердце. Кай не чувствовал себя способным петь, но этот мотив другие сердца узнавали безошибочно. И затихали, устремляясь за ним, давая ему власть над собой, сами того не желая. Отдавались ему. Кая никто не прервал в этот вечер. Не перебил, выкрикнув пожелания, хотя трактир заполнился настолько, что сидячих мест перестало хватать.       Кай слишком легко уносился музыке вслед — отчасти поэтому он предпочитал играть только в обществе тех, кого знал. Доверял, настолько, насколько мог доверять человеку путник, доверяющий лишь себе и дороге. Сегодня он умышленно не сдерживал себя. Слишком опрометчиво. Если подумать, что может быть более опрометчивым, чем самое жизнь? Сидя перед незнакомцами — пусть и многие из них были теми, кого он когда-то знал, — он старался утопить себя в единственном, что сейчас связывало его с жизнью.       …Он не помнил, как зал опустел — в Ринде привыкли вставать с рассветами. Как-то раз вдохнув не в такт с аккордом, он открыл глаза и будто проснулся. Кроме трактирщика в зале оставалось лишь трое. Седой и бледный человек, одетый по моде крайнего юга — Кай давненько не встречал шароваров и жилетов, расшитых рунами. Поди и сапоги на нём были верховыми, южными, с загнутыми носами, — с места Каю было не разобрать. Однако, в лице его, моложавом, не было ничего от южан, скорей от драконов. Кай вспомнил байки, какими пугали девок на Континенте по глухим деревням. Байки те начинались по-всякому, а завершались всегда одним — рождением драконьих полукровок. В некоторых версиях драконы даже сжирали дочерей, а сыновей забирали с собой, одаривали золотом и отправляли странствовать в мир, едва подрастут. Кай знал: у оборотней и людей не бывает потомства, но драконьих бастардов из сказок представлял именно так — бледнолицыми, безвозрастными, молчаливыми, одетыми по-незденшнему. Этот, судя по обилию вышивки серебром, не бедствовал. И пользовался влиянием: перехватив взгляд трактирщика Якуба, «полудракон» покачал головой, и взгляд тут же из нетерпеливого стал заискивающим. Какой-то наёмник высокого ранга. Гость владыки. Какой-нибудь купец. Да мало ли, подумал Кай, и перевёл взгляд на Кейтиля, который тут же опустил глаза. В огонь не подкидывали давно. В свете дотлевающих в печи углей этот Кейтиль показался Каю не старше того Кейтиля, которого он помнил.       Кай встал, убрал лютню в чехол, и, не глядя на свой забытый и давно остывший ужин, подошёл к третьему.       — Дом у Горячих Луж цел?       «Атли».       Кай не узнал бы его, если бы не руки. Время не было к нему милостиво. Однако Кай был уверен: мир скорее завертится вспять, чем Атли Холдер растеряет своей честности и упёртой убеждённости в чём-то таком, что и делало его собой. Это — и руки. Ни седые волосы, ни ранние морщины. По крайней мере, так было. Когда-то. Теперь один рукав домотканой рубахи Атли был пуст и подшит к плечу. В том, что и Атли узнал Кая сомневаться не приходилось.       — Да… — Его голос звучал сипло, но глаза смотрели прямо Каю в лицо, хоть и не без смущения. — Да. Но дом пустовал лишь первую зиму, потом…       Кай понял. Не на что рассчитывать. Сегодняшняя ночь, должно быть, тихая. В роще у Ворчуньи, на дальнем берегу, найдётся достаточно сучьев, чтобы не мерзнуть.       — Разве ярл Хогар не…       — Что случилось, Атли? — Кай коснулся его плеча, что, конечно же, было непозволительно. Атли дёрнулся. Сжал губы, но взгляда не опустил.       — С тех пор, как Торви родила близнецов, у нас стало теснее. Но я буду рад принимать тебя в своём доме, если ярл не предложил тебе кров.       Видно, Атли не просто дались эти слова. Но лишь после он позволил себе посмотреть не на Кая, а на что-то… кого-то у него за спиной.       «Выходит, ты теперь… глава семьи, старый… друг».       И приглашение это не было тем, от чего стоит отказываться. Кай кивнул. Пускай для этого потребовалось усилие. И промолчал — боялся, что голос его подведёт. Молчал он и всю дорогу до верхней окраины Ринда, где, как он помнил, стоял дом Адама Холдера, резчика, отца Атли.       В жарко натопленной комнате Кая тут же бросило в пот. Он понял, что устал, и что не готов искать другого приюта — точно не в эту ночь, — хотя его изначальный вопрос остался без ответа, и это не давало ему покоя.       Торви не признала его: к лучшему. Торви, что слыла самой красивой девушкой Нижнего Ринда. Торви из нордов — так её звали, чтобы выделить из стайки девчонок с таким же именем. Время не пощадило и её. От красоты не осталось и следа, заботы избороздили её лоб. Кай поклонился ей, но не стал убеждать не беспокоиться о нём: бестолку. Атли решил всё сам, отведя Каю место в примыкающей к большой печи комнате, забитой инструментом для резки по дереву. Каю с порога окунулся в запах стружки Адама-резчика и полированную гладкость драконьих тел — известных не только в обоих Риндах, но и на всём побережье, где если не каждый, то через одного точно, коротали зимы, выстругивая что-то… Нордская привычка, так легко прижившаяся.       — Это всё, что я умею, — Атли нарушил молчание впервые с того момента, как они покинули трактир.       — Помнится, раньше ты управлялся с мечом получше многих.       — Мечом добывается слава или погибель. Не пропитание. Ты ведь…       — Я жив, — сказал Кай резко. Резче, чем следовало.       — Я вижу тебя, — в словах Атли древняя фраза ожила — но не расплескала радушия, лишь усталость. Кай не различал где явь, а где вымысел. Но отступать — не в его правилах.       — Я спросил тебя: это… — Кай вновь коснулся его руки, вновь подумав, что не имеет на это права. Теперь. — Сделал он? За то, что ты вступился за его сына? За то, что ты поднял руку на своего ярла, чтобы спасти его сыну жизнь?       Прежний Атли вспыхнул бы и отступился. Прежний Атли не был воином, хоть и меч его был быстр, как ничей. Но в те времена Кай не задавался вопросом, пошёл бы тот до конца, возникни в этом необходимость. Теперь он знал ответ. Как знал и то, что не знает ничегошеньки. Ни об Атли, ни о жизненной сути, даже о себе. Прежний Атли не пошел бы до конца. Ни против ярла. Ни против кого бы то ни было. Ради себя — уж точно. Но…       Этот Атли воином был. Он покачал головой — глядя в Кая как в прошлое. И достал из кармана то, что Кай предпочёл бы не видеть. Никогда.       — Нашёл его на пепелище.       Атли протянул руку, взял его за ладонь, вложил в неё ключ и ушёл, больше ничего не сказав. Пару десятков минут спустя принёс воды в парящем ведре, таз и мыло. Ключ жёг Каю ладонь; если Атли что-то и говорил, Кай не слышал.       Атли оставил и лампу — хорошее масло, без копоти. У отца Атли таких не имелось. У отца Атли не было в жёнах самой красивой девушки Нижнего Ринда. Ещё сегодня с утра Кай думал, что сам он уж точно остался прежним. Но разве зря слывёт мудростью фраза о том, что нельзя войти в одну воду снова — сколько не беги вниз по течению.       Помывшись и переодевшись в то чистое, что ещё осталось, Кай забрался с ногами на высокий топчан. Голос Атли звучал за стеной, но ещё громче он звучал в его мыслях. Не увещевающий жену, не убаюкивающий ребенка. Звонкий голос Атли из прошлого — того прошлого, которого уж нет. Время не умеет выбирать. Неужели оно так же отпечаталось и на Кае? Он бы многое отдал, чтобы не знать.

***

Собираться не требовалось — лишь спустить торбу с лютней и мешок за окно и протиснуться самому. Лампу он прихватил с собой, намереваясь вернуть, но, оказалось, в том не было необходимости: Хогар Горелый не жалел масла для Ринда. Светильники горели на каждом, даже крошечном перекрестке, и Кай шёл по ним, как по следу из прошлого, пока не оказался на кладбище. Там он досидел до рассвета — привалившись к плетню над обрывом и запахнув плотней плащ. Глядя на фитиль, плавающий в масле, пока серость не вычертила острые пики надгробий в ночи — едва поддающейся прогляду, но уже не кромешной.       Голод Кая уже остыл, как остыл он сам. Хорошо, что простуды не липли к нему. Не после зим на «Валлборге», просоленных, как волосы морских дев. Но всё меняется. Время… Слишком много мыслей о времени. Голос рассудка не умолкал: огонек его лампы несложно заметить издали. Но это была слишком зыбкая правда, чтобы засесть у него в голове и избавить от мыслей на сколько-нибудь значимый промежуток. Кай сдвинул меч вперёд — хоть и не представлял, кому в этом краю придёт в голову убивать скальда. Ведь для всех он — скальд. Пока.       Если бы кто-то спросил его, кто он есть, спросил прямо сейчас, он не смог бы ответить.       Когда ночь отступила настолько, что надписи на надгробьях — кривоватые, обитые ветром, — стало возможно прочесть, а масло в лампе подошло к концу, он сделал несколько кругов, разминая продрогшее тело. Ринд спал в стороне; стража у дома владыки не докучала вниманием. Могилу Келд он не искал. Он знал: Келд ушла по нордским обычаям — её последним ложем стал погребальный костёр. На кладбище Ринда находили последний приют лишь семьи тех, кто пришёл вместе с Хогаром с юга; их было тринадцать, Кай помнил всех.       Его звали Хальфсен.       Как-то раз Хальф сказал, что хотел бы быть похороненным рядом с отчимом, в дальнем уголке кладбища, куда не дотягивался даже плетень, над самым обрывом. Кай туда не пошёл — не смог. Хальф был нордом. Хоть и вырос у Джона Голдинга, оружейника. Настоящего имени Хальфа не знал никто, даже он сам. Хальфсен, «сын наполовину». На какую именно половину, дурную или не очень, только богам ведомо, смеялся Голдинг. Хальф тоже смеялся, но секрета не выдавал.       Роса на траве к утру смёрзлась в иней. Ветер с гор подул яростней, так, что и плащ не спасал. Или Кай продрог в своей бессоннице. Обойдя ещё круг, подчерпнул свой скарб и зашагал по тропе к Горячим Лужам.       Кай не смотрел по сторонам. До рассвета ещё далеко, но Ринд просыпался: он слышал глухой говор, стук открываемых ставней и распевки топоров. Он хотел оказаться как можно дальше прежде, чем кто-то сможет спросить его о чём-нибудь. Он надеялся, Атли не станет его разыскивать. Или надеяться на такое — слишком самонадеянно с его стороны?       Он старался вообще не думать о теперешнем Атли. Вроде бы получалось: ведь прежний Атли остался в воспоминаниях. Тот, которого он помнил. Но мысли Кая всё равно сползали в прошлое, к Хальфу, коль скоро он шёл к дому, что они построили вместе.       Этот участок Горячих Луж негласно считался принадлежащим семейству Горелого. Потому Кай и выбрал его — за уединённость, чтобы никто круглый год не мылся у него под дверью. Самого Хогара он бы как-нибудь вынес; на мнение Хогара ему было плевать. Строил Кай молча. Уши Атли пылали от Каева самоуправства, но и Атли строил. Хальф смеялся над ними обоими. Хальф частенько смеялся. Но не тогда, когда Кай подходил к нему, сидящему на низкой изгороди, подходил близко, ближе некуда. Так, что ему приходилось развести колени, чтобы прикоснуться к Каю, — живот к животу, грудь к груди. Кай крепко держал его, не давая упасть. Не смеялся Хальф и тогда, когда Кай дал ему ключ. Не в традициях Ринда запирать двери — неоткого. Кай заплатил Голдингу все свои медяки, чтобы тот смастерил замок, простенький, на два ключа, каждый — с кольцом, продёрнуть ленту. Не для того, чтобы не потерять. Каю казалось: дать Хальфу ключ — это способ хоть как-нибудь присвоить всё то, что принадлежало ему лишь мгновенья: слишком быстрые, чтобы насытиться, слишком яркие, чтобы не стремиться к ним яростно вновь.       Это не длилось долго. Их связь. Не то чтобы поощряемая. Не то чтобы скрываемая особенно тщательно. Драконьи тела, украшавшие глухие ставниих дома, работа Атли, сплетались особенно яростно. Особенно в сумерках, когда они уставали настолько после долгого дня, что едва ли могли различить что-то кроме друг друга в подступающей тьме. Кай запретил себе думать об этом. И ему удавалось. В какой-то степени он умер тогда, вместе с Хальфом, а мёртвые не вспоминают. Но теперь вспомнил. Значит ли это, что он всё-таки жив?..       Справляясь у Атли о доме, он не думал сюда приходить. Но куда ещё пойти, он не знал. Теперь — особенно. Огонь не принял ключ Хальфа, Атли хранил его все эти годы, хранил для него, и он не мог отказаться. Ключ от смерти. От прошлого. Всего. Всего, от чего он сбежал.       И сбежал ли?..       Он вспомнил: руки Хальфа в чёрной земле в день, когда они клали дёрн на двускатную крышу. Руки Хальфа в его волосах — когда Кай брал его прямо на свежеуложенном скате, чувствуя солнце — нордское, ласковое — голой спиной. Острый запах травы и земли, влажной и дышащей. Кай растворялся в этом, растворяя и Хальфа тоже — каждым их общим движением.       Дёрн за десять лет загустел так, что крыша стала похожа на холм, теперь — пожелтевший к зиме. Лишь с подветренной, обращённой к горячим озерам, стороны, дом по-прежнему походил на дом. Всё это — странное, зыбкое — делало больно — больнее, чем лезвие, что он сжал на кладбище в ладони — той, в которой сжал ключ. «Я вернулся. К тебе».       Пусть он не планировал возвращаться. Пусть ему просто некуда больше идти. Он так и не смог вспомнить, где и когда потерял свой собственный ключ, как ни пытался. Он не пытался.       Дверь стояла незапертой. На Севере не запирают дверей уходя. Особенно в зиму. Хальф носил ключ на шее, как талисман. Хальф вставлял его в замочную скважину, закрывая дверь изнутри, прежде чем обернуться. Иногда — улыбающийся, загадочный. Иногда — после яростных ссор — уставший и по-особому безнадёжный. Кай помнил, как вспыхивал — каждый раз. Загадки в этом не было. Он хотел Хальфа — каждую минуту своей жизни. Он думал, что жизнь — их общая. Но даже если не так, даже если они просто прошли бок о бок во времени… Он хотел Хальфа радостным. Задумчивым. Злым. Боги, как он хотел его, когда злился сам. Беспричинно. Брать — и отдаваться. Боги, сколько раз он отдавался Хальфу вместо того, чтобы говорить. У него не хватило духа попросить прощения хотя бы раз. За всё. За злость. Сколько он себя помнил, злость шла с ним рядом. Хальф был другим — светлым и нёс тепло. Даже ему — тому, кто тянулся к теплу, как к чему-то чудному — но совершенно чуждому, такому, что нельзя оценить, если в тебе самом нет ничего похожего на свет. Делясь с ним светом, щедро, без оглядки, Хальф терял что-то в себе. Это он, Кай, делал Хальфа тревожным и встревоженным. Обесцвеченным злостью как холодом. Но Хальф всё равно приходил. Открывал незапертую дверь. Скидывал капюшон и вставлял в скважину ключ, оборачиваясь.       Больше Хальф не придёт.       Злая досада от того, что дом теперь занят, — кем-то, кто никогда, покуда мир жив, не будет им, оказалась слишком слабой, чтобы Кай не сумел отмахнуться. Хальфу нравилось думать, что вещи вбирают мысли владельцев, впитывают в себяих. Как знать… Кай считал Хальфа странным. Даже для норда. Но теперь он хотел в это верить. Теперь странным был он.       Войдя, он огляделся во тьме, ещё густой, несмотря на окошко из настоящего драконьего стекла. Кай обходился в прошлом вощёной бумагой. Теперь он мог видеть рассвет над парящим озером — так же явно, как если бы стоял на пустом берегу.       Странное дело, от того, что в доме жили, он почувствовал что-то сродни облегчению. Вряд ли постоянно — уж слишком мало вещей. Наездами. Мужчина. Кай понял это по койке, оставшейся ещё от него, — хоть и достаточно широкой, чтобы вместить двоих, но покрытой чем-то, что не могло скрасть жёсткости оструганных досок.       В очаге ждала закладка дров, она занялась, едва Кай заронил искру. Как бы он ни боялся вернуться сюда, демоны не набросились на него. Он почти не помнил убранства дома — что странно. Или нет: он же смотрел лишь на Хальфа. Но не всегда — запах Хальфа он любил даже больше, чем смотреть.       Теперь… он не смог его вспомнить.       Только по этой причине — или всё-таки потому, что голову немилосердно тянуло вниз, — он склонился над свёрнутым мехом внутрь козьим жилетом, который служил подушкой новому хозяину дома, и глубоко вдохнул.       Он не помнил запах Хальфа из прошлого, зато узнал этот. Кай даже усмехнулся. Ему бы уйти. Но вместе со странным звуком, так не похожим на смех, из него ушло всё, что в нём ещё оставалось: он рухнул в запах лицом.       Ключ он по-прежнему сжимал в кулаке. Боли он не чувствовал, рука онемела. Обернувшись вокруг неё, словно это могло отогреть кусок железа, сделать то, что не смогла его кровь, Кай не услышал шагов. Лишь то, как, с тихим скрипом, дверь отворилась. Какой норд запирается от близкой зимы? Кай усмехнулся вновь, уже зная, кого увидит, реши он открыть глаза.       «А для тебя это всё-таки что-то да значило, Кейтиль».