Love is Blind

      Какой паршивый серый день.        Дождь не переставал лить, густые тучи заволокли бледное небо, не позволяя лучам солнца проникать сквозь.              Феликсу тяжело ориентироваться, как следует одеться в соответствии с погодой. Самый верный и удобный вариант, привычный для каждого второго: выглянуть в окно и посмотреть, в чём ходят люди снаружи. Но он так никогда не сделает, в лучшем случае послушает прогноз погоды. Но синоптики не самые надёжные люди.              Характерные звуки машин по левую сторону, шлепки редких прохожих по лужам и глухой стук дождя о зонты, когда люди проходят рядом. Когда идёт дождь, Феликс чувствует себя лучше: ему нравится этот монотонный белый шум, заполняющий голову, и специфический запах на улице…              Парень устало шагает по дороге, наступая чуть ли не в каждую лужу, встречающуюся на пути. Прохожих вокруг становится всё меньше. Кажется, уже вечер. Темнеет.              Феликс решает немного срезать дорогу из-за отсутствия зонта. Осталось всего три поворота, в сумме где-то метров сто, и он дома. Феликс делает ещё один поворот и не успевает ничего понять, когда его за руку тянут в переулок между домами, лишь рефлекторно разжимает руки, содержимое которых с глухим стуком валится на мокрый асфальт. Яркий свет фонарей перестаёт бить в глаза, и Феликс начинает нервничать всё сильнее, понимая, что его тащат в глубокую тьму, куда не проникает свет улицы.              Подбородок простреливает болью, посылая пульсации в челюсть, когда тот резко встречается со стеной и очки слетают с лица. Феликс чувствует, как его хватают за голову и щекой вдавливают в кирпичную кладку, царапая кожу. Страх приходит раньше осознания происходящего, тело цепенеет, а мысли судорожно сталкиваются друг с другом. В горло упирается что-то острое, неприятно холодя кожу.              Конечно, есть система самообороны для людей с проблемами зрения. По сути, как только нападающий дотронется до жертвы, человек получит хорошее представление о том, где находится тело и куда можно бить. Шея, не удивительно, всегда выше плеча, поэтому, если касаются рукой — вверх по предплечью можно найти шею. Она же чуть ниже рта, то есть голоса. Хватит базовых анатомических знаний, а в запасе всегда есть элемент неожиданности, ведь, нападая на слепого, едва ли будет ожидаться отпор. Чего уж говорить об электрошокере, брелоке с сигнализацией или трости — она есть у каждого незрячего. Но нигде не учитывается, что всё тело сковывает страхом, когда приходится столкнуться с нападением в жизни. Застигнутый врасплох, с ножом у горла…              «Только пикни, клянусь, колумбийский галстук обеспечен», — раздаётся глухой шёпот на самое ухо.       Феликс при всём желании не может ничего сказать: беззвучно открывает и закрывает рот, но слова так и не выходят — язык отказывается шевелиться. Он чувствует сигаретный запах и как чужая рука отпускает его волосы, чтобы сквозь ткань простых спортивных штанов схватить за член, до боли сжимая. Рука поднимается к резинке и стягивает штаны с дрожащего парня, заставляя его сердце заходиться в бешеном ритме.       Феликс с трудом держится на ногах, колени подгибаются, но острое лезвие заставляет держать себя из последних сил в руках. Он упирается руками в стену, царапает поверхность ногтями, когда чувствует, как влажные пальцы касаются его сзади, холодом проводят между ягодиц, надавливают на сфинктер.       Сначала внутрь проникает один, но и этого достаточно, чтобы потерять самообладание и дать волю рвущимся наружу слезам. Феликс шипит, морщится, дёргается и случайно получает неглубокий порез слева на шее. Добавляется ещё один палец, и парню приходится закусить предплечье, чтобы не издавать ни звука. Нож больше не упирается в горло, но теперь Феликс чувствует на затылке тяжёлое дыхание. Горячий язык оставляет мокрую полосу от позвонков до мочки уха. Он слышит, как незнакомец расстёгивает свой ремень, принимается за ширинку, и, наконец-то собравшись, начинает пытаться протестовать, но его снова хватают за волосы и резко прикладывают о стену. Не сильно, скорее, показательно.       Но этого достаточно, чтобы Феликс сдался.       Голова пульсирует и раскалывается, а сзади в промежность упирается что-то тёплое. Феликс снова начинает сопротивляться, плохо ориентируясь, пытается ударить, оттолкнуть незнакомого парня, но его руку заламывают за спину. Он вскрикивает, когда в него начинают грубо протискиваться, чувствует, что член незнакомца в него не помещается, и резко выдыхает, когда в него с усилием входят.       Феликс хочет кричать, но сдерживается, царапает короткими ногтями стену, чувствуя, как те ломаются и отходят от ногтевого ложе, чувствует, как из него медленно выходят и снова протискиваются внутрь. В какой-то момент он подмечает, что член начинает входить легче, но по ногам начинает стекать что-то тёплое…              «Пожалуйста, — всхлипывая, умоляет Феликс, — я же не… Я же не сопротивляюсь, не делайте мне больно».       Он не видит, как незнакомец ухмыляется, но слышит. Ноги окончательно подкашиваются, но упасть не дают сильные руки, подхватившие оседающее тело. Феликс чувствует, что его опускают на асфальт, заставляют лечь.       Феликс нечаянно ударяется головой, но эта боль не сравнится с тем, как горит всё ниже пояса. Становится понятно, что незнакомец входит не полностью, но менее болезненным секс от этого не становится. Феликс выгибается в спине и тихо скулит, когда член внутри него задевает простату. Темп, с которым незнакомец вбивается в содрогающееся от сочетания боли и страха тело, нарастает, толчки становятся грубее, выбивая всё более громкие и хрипящие стоны. Парень больше не пытается сопротивляться, ни когда чувствует, что его собственный член обхватывает широкая ладонь и начинает медленно надрачивать, ни когда его насильник нависает сверху, покрывая заплаканное лицо жертвы поцелуями.       Тяжёлый табачный запах, перегар и агрессивный парфюм забиваются в нос. Отвратительно. Феликс чувствует, как слёзы с его лица слизывают, как грубо впиваются в его губы и проталкивают язык в приоткрытый рот.       Лишь бы это скорее закончилось.       Ему мерзко от осознания, что это доставляет ему удовольствие. Несравнимое с причиняемой в то же время болью, но удовольствие.       Феликс стонет и извивается, жмётся к своему насильнику, ему нравится, когда его губы целуют нежно и чувственно. Он толкается в сжимающую его руку, пытается двигаться навстречу, пока не вздрагивает, марая чужую ладонь. Тяжёлое, свистящее дыхание, низкие стоны одновременно пугают и заводят. Это страшно.              Внутри растекается что-то тёплое… Незнакомец выходит, поднимается и натягивает, застёгивает свою одежду.              Феликс лежит, не шевелится. Он смотрит вверх, в никуда и не видит ничего.              Темнота.       На лицо капают крупные холодные капли дождя. Волосы мокрые, одежда тоже, особенно спина. На живот прилетает что-то нетяжёлое.       «Вытрись и иди домой», — на прощание бросает незнакомец.       Акт милосердия к жертве — платок. Но Феликс не спешит ни вытираться, ни подниматься и идти домой. Он хочет закрыть глаза и исчезнуть. Ему холодно и страшно, он не знает, что делать.              Феликс понимал, что не сможет ни с кем поговорить об этом, никому не расскажет, и никто не утешит его, не скажет, что всё будет хорошо.              Но и у мучителей, оказывается, есть сердце. Феликс чувствует, как его начинают вытирать от спермы и… крови. Слышит, как его насильник негромко матерится.       Феликс не проявляет участия, не сопротивляется, пока на него натягивают спущенное бельё, а следом и штаны. Его насильно тянут наверх и грубо встряхивают, волокут к выходу из переулка и швыряют.       Ноги не держат, подгибаются, вынуждая упасть на колени.       Феликс несколько минут ползает по полу в поисках чего-то, но после, опираясь на стену дома, поднимается. Идёт, еле переставляя ноги, запинается, не отлипая от стены. Он не знает, что ему делать, не знает, как добраться домой. Он полностью дезориентирован и не понимает, где находится. Глаза щиплет и жжёт от слёз, всё ниже пояса болит, каждый шаг отдаётся острой болью, голова гудит и пульсирует.              Большинство советов для слепых, как сохранить безопасность, основаны на здравом смысле: не шастать по потенциально опасным местам, стараться не ходить в одиночку и не показывать то, что в теории имеет ценность и может стать поводом нападения. Но здравый смысл не всегда помогает. Вот и сейчас не уберёг.              Феликс совершенно не замечает небольшую лестницу. Всего четыре небольшие ступеньки, но для него и они могли бы легко обернуться сломанной шеей, ну или, если не драматизировать, рукой уж точно. У него кости достаточно хрупкие, всё детство мотался по травмпунктам и врачам. Но его за шиворот, как котёнка, подхватывают и не дают упасть. Феликс не знает, что говорить, не знает, как реагировать. Всё внутри давно смешалось, и язык не позволяет и благодарности проронить неравнодушному прохожему. Он не хочет знать, как убого сейчас выглядит. Хорошо, что не видит себя со стороны.              — Ты, блять, смотри, куда идёшь, — этот голос кажется Феликсу таким знакомым, — тут ступени.              Но сейчас его насильник говорит громче и грубее. Феликс ёжится, не понимая, есть ли смысл звать на помощь. Хочет свернуться клубочком и исчезнуть.              — Где ты живёшь?              Феликса трясут, как тряпичную куклу, трясут, сжимают, пока он не выдавливает из себя адрес.       Он слишком растерялся и назвал свой настоящий, но, может, оно и к лучшему, он не знает, чего можно ещё ожидать, если снова разозлить этого человека. Феликс чувствует, как его подхватывают и помогают идти. И самое отвратительное, медленно разъедающее его изнутри: он не может отказаться от этой помощи, сейчас она ему необходима.              Дом был так близко… Совсем близко.       Феликс не понимает, что сделал не так и почему это произошло с ним. Он ведь мог спокойно вернуться домой, он мог благополучно дойти, как делал уже множество раз. Почему? Наверное, стоило послушать гороскоп.              Стоя у подъезда потрёпанной многоэтажки, незнакомец начинает лазить по карманам парня, пытаясь найти ключи. Феликс не может перестать вздрагивать от каждого касания, а когда ему лезут в задние карманы джинсов, испуганно вцепляется в придерживающую его руку.       Страшно. Он всё отчётливо помнит, каждую мелочь, произошедшую в том переулке.              Массивная подъездная дверь открывается. Феликса ведут к лестнице, на которой тот снова спотыкается и чуть не падает лицом на ступени.              — Ты, блять, почему не смотришь, куда идёшь постоянно?              Когда мучитель, ставший добродетельным помощником, повышает голос, Феликс нервно сглатывает и замирает. Разве он виноват?              — Я не вижу, — Феликс опускает голову и протискивается к перилам, — я слепой.              Когда пальцы касаются знакомой деревянной поверхности, Феликс немного расслабляется. Хорошо идти по давно заученному маршруту. Он начинает лучше ориентироваться, сразу понимает, где находится, делает несколько самостоятельных уверенных шагов.       Больше ему не нужна помощь. Он справится сам.              Тот, который так рвался помочь своей жертве, замер без движения.              Он понимает, что делает плохие вещи. Он точно понимает, что делает ужасные вещи, и ему откровенно плевать. Но он не знал, что тот, кого он недавно изнасиловал, был слепым. От этого факта внутри начинает неприятно скрестись. Словно всё же где-то была та грань, которой он старался придерживаться, но неосознанно перешёл.              Феликс заходит в лифт, но двери, которые уже начали закрываться, открываются вновь, заставляя сглотнуть и вжаться в угол. Зачем? Зачем этот парень его преследует? Феликс даже лица не видел, он при всём желании не сможет обратиться в полицию — не с чем.              Пролетает второй, третий… этаж за этажом, но присутствие второго человека в этом тесном замкнутом пространстве не исчезает. Феликс чувствует этот мерзкий запах, слышит негромкое сопящее дыхание. С одной стороны, Феликс не живёт со своим насильником в одном доме, но с другой… Тот поднимается на его этаж. Он выходит на его этаже. Он стоит прямо за ним, пока Феликс не решается открыть входную дверь. Ничего не говорит, молчит и дышит так тихо, словно затаившийся хищник. Но Феликс отчётливо чувствует присутствие рядом. В опасной близости.              Вариантов нет.              Вот же его квартира, привычная безопасность совсем близко… Феликс проворачивает несколько раз ключ в замочной скважине, юркает внутрь квартиры и хватается за дверную ручку, стараясь как можно быстрее захлопнуть дверь. Сил не хватает. Вместе с дверной ручкой, в которую он так отчаянно вцепился, Феликс подаётся вперёд, чуть ли не вылетая обратно на лестничный пролёт, врезается в широкую грудь напротив. Пахнет дешёвыми сигаретами, терпким мужским парфюмом. Феликс никогда сам не курил и не любил, когда это делали рядом.              Ли резко отстраняется и делает несколько шагов назад. Он не видит, но слышит и чувствует, отчётливо понимает, что в квартиру к нему заходит тот, с кем он навсегда хотел бы распрощаться ещё там, на улице. Щёлкает замок на двери. Потом ещё один, тот, что чуть ниже.              Феликс медленно отходит назад, судорожно пытаясь нащупать что-нибудь тяжёлое, но под рукой только пластмассовая ключница в форме паука. С Хэллоуина осталась, а он всё равно не видит, что там с интерьером, ему без разницы, если есть во что ключи закинуть.              — Не подходи! — кричит Феликс и выставляет руки вперёд, слышит медленно приближающиеся шаги, чувствует слабые движения половиц. — Пожалуйста… Я же… Я не расскажу ничего никому, я не пойду в полицию, пожалуйста! Уходи…              — Это ванна? — спрашивает незваный гость и матерится, вспомнив, что Феликс не видит, куда он кивнул.              Феликсу в грудь упирается широкая ладонь и отодвигает с прохода. Он непонимающе повернул голову в сторону шума воды, невидящим взглядом уставившись на парня, который хозяйничает в его ванной.              Брюнет включил свет в комнате и открыл холодную воду из крана. Набирая в ладони, он несколько раз споласкивает лицо и вытирается полотенцем. Глянув в зеркало, поправив волосы, он выходит и выключает свет. Чувствует себя чуть лучше.              — Тут есть еда?              Феликс по стенке сползает на пол и прижимает колени к груди. Он ещё больше не понимает, что происходит.              — Ты слепой или глухой? — грубый голос передвигается по кухне. Слышится звук открывания двери холодильника, как на полке зазвенели стеклянные баночки, как выдвигаются и задвигаются ящики. — Забей, вижу, что нет.              — Подожди, — неуверенно подаёт голос Феликс, слыша, как стучат дверцы кухонных шкафов, открываясь и закрываясь, — что ты делаешь?              — Пиздец, как ты ещё не загнулся, питаясь кипяточной лапшой… — искренне удивляется парень, глядя на ящик, полки которого полностью забиты едой быстрого питания. — Лапша острая, лапша не острая, какая-то морская, пюре, что-то непонятное… Ну я позаимствую пачку.              — Что? Бери и уходи!              — Прости, но я уже поставил чайник кипеть, — раздаётся звук начавшего греться чайника. — Хочешь и тебе приготовлю?              Феликс растирает лицо ладонями и несильно бьёт себя по щекам. Это всё выглядит как сон. Как бредовый кошмар, ему подобная нелепость уже снилась, когда он пару лет назад валялся с температурой под сорок.              — Ну нет, так нет. Могу чай налить? Кофе я у тебя не увидел.              Феликса начинает возмущать, что человек, лишивший его чести и достоинства, надругавшийся над ним, сейчас так беспардонно хозяйничает в доме жертвы. Его же сейчас не собираются…       Он старается, пытается гнать из головы дурные догадки. Ещё никогда так сильно не хотелось жить свою бессмысленную жизнь. Цели, стимулы и планы не появились, только желание не терпеть боль вновь — не умереть заиграло в новом свете.              — Уходи.              — Я Хёнджин.              — Уходи.              — Хван Хёнджин, если интересно.              — Уходи! — Феликс кричит. Это какое-то новое психологическое насилие? Если так, то оно невероятно жестокое.              — Поднимайся и садись за стол, — Хёнджин гремит тарелками и заливает себе рамён, но Феликс не двигается с места, лишь плотнее прижимает колени к груди. — Не заставляй тебя поднимать.              Хёнджин даёт несколько секунд, раздражённо поглядывая в сторону сжавшегося парня, но теряет терпение и подходит. За руку он рывком поднимает Феликса с пола, заставляя зашипеть от боли во всевозможных местах, и тянет к столу.              — Я не могу сидеть на стуле…              — Можешь, — заверяет Хёнджин, — подогни ногу, перенеси вес на неё. И всё, ты сидишь.              Феликс слушается, отмечая, что Хёнджин не соврал. Он смог сесть, но всё равно было больно. Как долго он ещё не сможет нормально сидеть?              — Ты хочешь извиниться? — озвучивает наивную догадку Феликс.              — Извиниться? — Хёнджин ухмыляется и садится напротив. — Я не виноват, что ты оказался слепым.              — Ты… — Феликсу не хватает воздуха, чтобы описать своё недоумение и возмущение. — Ты серьёзно думаешь, что проблема только в том, что ты изнасиловал слепого человека?              — Говори на полтона тише, а? У меня голова раскалывается.              Феликс понимает, что разговаривать с этим парнем бесполезно, поэтому только возмущённо сопит. Надо просто пережить эту ситуацию и остаться, наконец, в одиночестве. Там уже можно будет спокойно поистерить, поплакать… Жаль, нельзя ничего разбить или сломать. Как-то Феликс случайно разбил кружку, сразу же всё собрал, получив пять порезов, но потом ещё месяц наступал на мелкие осколки, которые он не замечал, пока они не впивались в ноги.              — Ты не против, если я закурю? Да похуй, конечно, нет.              В нос бьёт сигаретный дым, смешанный с запахом приготовленной острой лапши.              — У тебя милая… что это? Однушка, студия? Ну мне нравится, для слепого у тебя неплохо всё обставлено.              Феликс облизывает и поджимает губы, начинает царапать руку под столом. Это всё звучит оскорбительно и неприятно, словно унижений ему за этот день не хватило.              — А ты молчаливый оказался. Открой ротик?              Хёнджин наматывает лапшу на вилку и подносит к лицу Феликса, пытаясь накормить парня. Но тот держит губы плотно сомкнутыми, а с лапши стекают ярко-оранжевые капли.              — Да брось, ты всё равно молчишь, так хоть жевать будешь, — Хёнджин цокает, — или я тебе сам челюсти разожму.              Ли сдаётся и открывает рот. Лапша за время уговоров успела остыть и была тёплой. Острая. Хёнджин берёт салфетку и вытирает подбородок Феликса, промакивает его губы, после стирает накапанное на стол.              — Как ты можешь курить и есть? Это отвратительно.              — Прожуй и проглоти сначала, а то подавишься ещё, — Хёнджин делает затяжку и отворачивается, чтобы выдохнуть дым в сторону, — ты, конечно, не видишь, но пока я только тебя кормлю. Как зовут?              Феликс отводит взгляд в сторону окна, словно заприметил что-то интересное снаружи. В темноте. Не только привычной, но и естественной ночной.              — Если будешь молчать, я тебя ещё угощу.              — Феликс.              — Феликс… — Задумчиво тянет Хёнджин, словно пробуя на вкус имя своей недавней жертвы. — И что ты там разглядываешь, Феликс.              — Ты поиздевался надо мной физически, а сейчас решил ещё и морально? Пожалуйста, не надо меня добивать.              — Ну что ты, наоборот, ты выглядел одиноким, и я решил составить тебе компанию.              — Я выглядел как труп, причём использованный.              — Ну знаешь, на такой труп глянешь — ещё раз использовать захочется, — Хёнджин рассмеялся, а Феликс сжался и поджал губы. — Нет, ну я шучу. Блять, забей, меня что-то кроет чутка…              Ли не хочет знать, что не так с Хёнджином и что там его накрывает, он просто хочет остаться один, чтобы никто не впутывал его ни в какие личные проблемы. Своих достаточно. Феликс сглатывает, он чувствует, что уже ужасно устал, он хочет принять душ и лечь спать, зарыться с головой в тёплое одеяло и забыть этот день, как страшный сон. Если такое возможно.              — Долго молчал, открывай рот ещё раз!              Феликс совершенно не разделяет этого веселья Хёнджина, но рот открывает. Тошнит. Есть совсем не хочется, и проглотить уже двадцать раз пережёванную лапшу получается не сразу. Он никогда так близко и долго не общался с людьми, не знает, как следует себя вести, а от этого принудительного участия в диалоге мысли панически бегали, а ладони потели. Что ему говорить? Что делать? Надо просто потерпеть.              — Ты же типа не видишь ничего, как ты вообще ориентируешься? Ну упало что-то, и надо найти, а как?              — Когда ты не видишь ничего сколько себя помнишь, подобное становится чем-то обычным, — Феликс не хотел больше есть лапшу, от неё рот гореть начинал. — Вот уронил я ключи от дома, но, как понимаешь, я не могу просто посмотреть вниз. Я должен использовать звук, который они издали при падении, ну звонко упали или тихо, громко было или нет, и уже исходя из этого ищу.              — Я могу значительно облегчить тебе жизнь, — заключает Хёнджин и отправляет себе лапшу в рот.              — Ты доел? Теперь уйдёшь?              Хёнджин про себя подмечает, что слепые люди ужасно забавные. Феликс сейчас такой беззащитный, не может настаивать и выгонять незваного гостя, трясётся от страха и сдерживается, чтобы не заплакать, аккуратно подбирает слова…       Не похоже, что с ним кто-то живёт. Из запертой квартиры он не сможет никуда сбежать, Хёнджин же, по сути, может сделать с ним что угодно и потом остаться безнаказанным! От этих мыслей парень негромко смеётся, а когда видит, как напрягается и чуть горбится Феликс, улыбка становится лишь шире.       Тот и сам по себе такой миленький, маленький — так и хочется с ним что-нибудь сделать.              — Я подумал и решил остаться здесь.              — Что?! — Феликс резко подаётся вперёд, подскакивает, упираясь руками в стол. — Ты не можешь! Пожалуйста, уходи!              — Я могу изнасиловать тебя ещё раз и делать это, пока мне не надоест, могу избить тебя и что-нибудь сломать, скажи, ты и правда думаешь, что можешь повлиять на меня? Сначала прекрати трястись, может, и словам большей уверенности придашь. Сядь.              Феликс облизывает сухие губы и сглатывает.              — Сядь. Серьёзно, ты слепой, это мы поняли, но я начинаю сомневаться и в остроте твоего слуха, тебе постоянно приходится повторять по несколько раз, — Хёнджин поднимается со стула и несёт тарелку в раковину. — Помою завтра, я устал. Так, одеяло тут одно? Да без разницы.              «Завтра… — проносится в голове Феликса, — нет, нет, нет! Он же не собирается и правда у меня оставаться?». Он подскакивает и уверенно шагает в сторону шуршащего Хёнджина, наугад хватает парня и чувствует мягкую, тёплую кожу… Взвизгнув, Феликс резко одёргивает руку.              — Теперь до меня домогаешься ты? Я не против, выйдем в ноль, — Хёнджин играет мышцами, но вспоминает, что Феликс не в силах оценить сие великолепие, и закатывает глаза. — Ты всё равно меня не видишь, нет проблем спать в нижнем белье. Переодевайся и иди ко мне.              Феликс морщится и идёт к шкафу с одеждой. Достав домашнюю футболку и серые спортивные штаны, он хочет уйти в другую комнату, но Хёнджин настаивает, чтобы он переодевался там, где сейчас стоит. Феликс сдаётся. Он скидывает мокрую, грязную одежду и начинает чувствовать себя немного лучше. Чуть чище стал.              У людей без зрения, на самом деле, не слишком обостряются остальные чувства, но Феликсу достаточно, чтобы чувствовать этот леденящий кожу взгляд на себе. Хёнджин и правда вцепился глазами в бледное худое тело, разглядывая каждый сантиметр обнажённых плеч, спины, ног…       Худой.       Но Хёнджин всё равно чувствует, как кровь начинает приливать ниже пояса.       Шоу быстро заканчивает, и Феликс неловко подходит к разобранному, застеленному дивану. Мнётся какое-то время и собирается уйти, но его хватают за запястье и тянут на кровать. Любое падение в темноте каждый раз будоражит как в первый, даже если понимаешь, что падаешь на мягкую поверхность.              — Я хочу спать в ванной.              — Это глупо.              — Я не могу спать здесь… с тобой.              — Я не буду ничего делать.              — Ты уже сделал, и мне теперь страшно.              Феликс звучит логично, в голосе слышится лёгкая дрожь, но Хёнджин игнорирует и тянет к себе под одеяло.              Тепло… Это совершенно другое тепло, когда тебя обнимает кто-то. Человеческое тепло ни с чем не сравнится. Феликс уверен, что после произошедшего с ним теперь должен начать ненавидеть каждый последующий день, ненавидеть восходы солнца и закаты. Должен быть поглощён горем и печалью. Но было тепло, и от этого даже не так сильно хочется вонзить мясницкий нож себе под ребра. Феликс не понимает, но сердце бешено стучит. Дыхание спирает, когда сильные руки обвивают за талию и притягивают к себе, позволяя почувствовать жар тела другого человека и накачанную грудь. Это всё кажется странным и неправильным, но Феликс чувствует, как начинает тянуть внизу живота…       

˙˚∘⊹🦋⊹∘˚˙

             Хёнджина раздражало, что в квартире Феликс отлично ориентировался самостоятельно, мог быстро и уверенно передвигаться без сторонней помощи, мог сам себя обслуживать и ухаживать за собой. Но он всё равно навязывал свою помощь, например, постоянно готовил, чтобы Феликс не питался одной лишь едой быстрого приготовления. Феликс слепой, но умеет и может готовить, однако соваться на кухню, когда используешь звуки для приготовления пищи — дело опасное: сколько получено ожогов и порезов на руках.              Хёнджин не понимал, как парень, будучи слепым, так легко ходит по комнате и ни во что не врезается, и из интереса немного переставлял мебель. В первый раз Феликса это удивило и разозлило, но после, ожидая подвоха, стал ходить чуть менее уверенно, но всё равно самостоятельно. Говорил, что ориентируется где по скрипу, где по ветерку, улавливал лёгкое эхо, отражающееся от стен и мебели, которое Хёнджин не слышал совершенно.              На вопрос, как долго Хёнджин планирует быть незваным гостем, он отвечал, что около недели. Или больше. И Феликс смиренно ждал, не видя других вариантов. Всё бы хорошо… Нет, не хорошо, совсем не хорошо, ужасно. Но Хёнджин ещё и выпивает. Феликс не успевает проснуться, как Хёнджин сидит за его столом, который уже завален окурками, сигаретными пачками и заставлен алкоголем. Феликс подмечает, что они выглядят как неблагополучная пара средних лет, брак которых давно скатился в адское чрево бытовухи, но смешно не становится. Он пытался показывать своё недовольство, протестовать, но ничего не помогает. А когда Хёнджин злится — это страшно, он громко кричит и что-нибудь ломает, бьёт посуду — издаёт неприятные звуки, от которых голова начинает болеть. Но вместе с тем ещё и кажется, что в тебя вот-вот что-то прилетит. Случайно или нет.              — Почему ты не куришь, Наби, — Хёнджин лежит на кровати и медленно поглаживает сжавшегося комочком, отвёрнутого лицом в противоположную сторону, Феликса по бедру. — И не пьёшь. И ничего ещё другого интересного не делаешь… Пьёшь… Точно, ты так забавно наливаешь воду, знаешь, стоишь с пальцем в кружке, я так удивился тогда.              Феликс молчит, чувствуя витающие в воздухе запахи тяжёлого алкоголя и табака. Его квартира начинает превращаться в какой-то притон, а он даже не может взять себя в руки и сделать с этим что-то.              — Я против, чтобы курил и ты, — негромко выдаёт Феликс, — и чтобы пил. Про твои порошки я вообще молчу. Это ненормально.              — То, что я балуюсь веществами?              «Балуюсь» и «вещества» в одном предложении звучат совсем уж нелепо. Иногда Феликсу кажется, что мозг Хёнджина давно расплавился.              — То, что ты занимаешься всем этим у меня дома. Ты не бездомный, зачем ты это делаешь? Я просто не понимаю.              Феликс думал, что самое страшное — это то изнасилование. Нет, Хёнджин пришёл и устроил ему персональный затянувшийся ад.              — Мне нравится составлять тебе компанию, Наби-я, — пьяно тянет Хёнджин, — и тебе нравится со мной тоже.              — Нет. И компанию я не просил.              — Как я могу тебя оставить одного, когда ты такой слепой котёнок? Буквально.              — Это звучит унизительно, Хёнджин.              Хёнджин убирает руку и позволяет Феликсу выпутаться из своих объятий, чем парень, несомненно, тут же пользуется и отползает на край дивана, спуская ноги на пол. Он вытягивает стопу и носочком подкатывает к себе жестяную банку, вдавливает в её середину пятку, заставляя погнуться, и отпинывает.              — К тому же, я давно планировал завести домашнее животное, — Хёнджин делает затяжку, стряхивая пепел на стоящее на подлокотнике блюдце. Но постельное всё равно всё в пепле и немного в содержимом поломанных сигарет. — Считай, подобрал с улицы. А так делают только хорошие люди. К слову, уличные кошки, в отличие от дорогих-приличных, любят хозяина больше и особенно нуждаются в ласке и внимании от тяжёлой жизни и одиночества. Сострадаю, как видишь.              — Да ты издеваешься! — вскрикивает Феликс и оборачивается. — Почему? Почему ты это делаешь? Ты же понимаешь, что я не могу на тебя повлиять, я не могу тебя выгнать, почему тебе нравится издеваться надо мной? Что я сделал не так?              Феликс чувствует, как к горлу подкатывает ком, а на глазах наворачиваются слёзы. Хёнджин принимает сидячее положение и подползает к парню, чтобы потрепать по светлым волосам.              — Ну что ты за чу-удо, — Хёнджин расплывается в улыбке. — Кошки приносят своим хозяевам мышек, воробьишек и всё такое — типа проявляют свою любовь и заботу, Наби.              — И что ты хочешь от меня? — Феликс мрачнеет. — Мне пойти и найти тебе мышь?              — Чу-удо, — Хёнджин хватает Феликса за челюсть и притягивает ближе, чтобы поцеловать в губы, но промахивается и целует в их уголок, — чудо ты. А сейчас давай, на столе пакетик.              — Я эту дрянь трогать не буду, Хёнджин.              — На столе пакетик, — Хёнджин сильнее стискивает челюсть Феликса, — понимаешь? Почему я постоянно вынужден повторять? Принеси.              Феликс давно понял, что нет смысла упираться. Согласно кивает и, когда его отпускают, поднимается, чтобы взять маленький пакетик со стола.              — На.              — Нет, — Хёнджин тяжело вздыхает, вкладывая в этот вздох всё своё разочарование, — ты когда-нибудь видел котов? Они ходят на четырёх лапах и несут мышку в зубах. Иди обратно.              — Я не буду этого делать.              Хёнджин хватает Феликса за запястье и сжимает, давя на старые синяки, не позволяя одёрнуть руку. Напоминает, что у человека есть ахиллово сухожилие, вынуждая сдаться и вернуться к столу.       Феликс морщится, быстро выдыхает, зажимает зубами пакетик и опускается на четвереньки. Это унизительно.       Это просто унизительно. Так обращаться с человеком не должен никто.       Но дальше подобных мыслей у Феликса негодование не заходит. И ладно, будь на его месте, как минимум, здоровый человек, тот хоть сможет дать отпор.       Нет, или всё-таки это проблема в Феликсе?       Он всё чаще начинает задумываться, что во всём происходящем виноват он сам. Он позволил Хёнджину остаться у себя, не выгнал, не попытался ничего предпринять и просто терпел. И сейчас терпит, проглатывает гордость и ползёт к нему.       Оказавшись между ног Хёнджина, из рта Феликса забирается пакетик и откидывается куда-то рядом. Хёнджин наклоняется, чтобы впиться поцелуем в искусанные губы. Феликс чувствует неприятный вкус алкоголя.              — Я куплю тебе гигиеничку, — выдыхает в губы слабо подрагивающего парня Хёнджин и проводит языком по маленьким трещинам.              — Мне ничего не надо, — Феликс резко отворачивает голову, — просто оставь меня.              Феликс плохо переносит алкоголь, поэтому, когда Хёнджин его так непринуждённо угощает, хватает пары бокалов, чтобы затуманить и без того беспорядочный разум. Феликсу нравится, когда Хёнджин его целует, когда трогает его тело и шепчет, обжигая кожу.       

˙˚∘⊹🦋⊹∘˚˙

             Хёнджин и на это утро не ушёл, заставляя терять надежду. Всё так же крепко прижимал к себе уже давно не спящего Феликса, который боялся лишний раз шелохнуться или вздохнуть. А когда Хёнджин всё же проснулся, то принудительно потащил Феликса купаться.       Несмотря на отсутствие зрения, парень может сам всё сделать, но Хёнджин всё равно помогает раздеться, моет его тело и намыливает волосы. Феликс может ходить, но Хёнджин его заворачивает в полотенце и несёт обратно на диван обсыхать.       Освобождая от своей навязчивой опеки, Хёнджин говорит, что выйдет ненадолго, и забирает единственные ключи от квартиры.              Феликс в нервном ожидании перебирал в голове варианты, как можно поступить. Подпереть дверь не получится, закрыться изнутри тоже. Куда-то уйти из квартиры? Хёнджин закрыл на замок, который изнутри без ключа не открыть, да и куда ли пойдёт? У него нет никого. Вообще. Родители не так давно умерли, друзей не завёл, а знакомых… Он из дома редко когда выходит, работает удалённо по ноутбуку: откуда взяться знакомым? Можно, конечно, обратиться в полицию… Но что сказать: «Помогите, меня изнасиловали, и сейчас мой насильник живёт со мной»? А доказать как и чем?              Хёнджина не было недолго, не больше двадцати минут. Когда Феликс услышал звуки ключа в замочной скважине, тут же появилось желание сбежать куда угодно — хоть в окно.              Хёнджин не рассказал, куда уходил и что было в шуршащем пакете, который он принёс. Но там точно была какая-то мазь. Какая? Холодная. Это Феликс почувствовал, когда Хёнджин его перевернул и принудительно раздвинул ноги, намазывая раны, которые же сам и оставил. Феликс не мог понять, что более унизительно: его открытая, показывающая слишком много, поза или то, что от прикосновений Хёнджина член начинал твердеть.              Феликс утыкался краснеющим лицом в подушку, пытался убедить себя, что это всё просто физиология, это всё естественно и нормально для здорового парня, но легче на душе не становилось. Дыхание спёрло, когда его член обхватили двумя пальцами и стали медленно водить по длине. Феликс тут же встрепенулся, начал поворачиваться и протестовать, но Хёнджин полностью повернул парня, повалив на спину, и продолжил дрочить. Феликс распахнул глаза и приоткрыл рот, комкая простынь в руках, пока Хёнджин медленно очерчивал большим пальцем чувствительную головку, блестящую выступившим предэякулятом. Хёнджин снова начал водить по длине, медленно наращивал темп, заставляя Феликса тихо постанывать.       Этого было недостаточно. Сгорая от стыда, Феликс начал сам толкаться навстречу руке, сбивчиво дыша. Кончив в чужую руку, он смущённо прикрыл лицо ладонями, пытаясь успокоить колотящееся сердце и выровнять дыхание.              — Вижу, тебе понравилось. Но у меня теперь возникла маленькая проблемка…              Эта проблемка сейчас отчётливо выпирала сквозь ткань штанов Хёнджина и была совсем немаленькой. Феликс тут же сел, опираясь на вытянутые руки, и отрицательно замотал головой.               — Ты же не собираешься…              Он как сейчас помнит те ощущения, когда в него вошли почти на сухую и явно что-то повредили. Повторять было просто страшно.              — Нет, — слова Хёнджина особо не обнадёживали, только совсем чуть-чуть, — попробуем другое. Ноги сомкни.              Феликс ноги соединяет и не успевает спросить, что именно Хёнджин собрался попробовать, как тот хватает голени и закидывает себе на плечо. Он начинает чувствовать всё больший подвох, когда возбуждение парня упирается ему в промежность.              Хотелось не церемониться, грубо войти в подрагивающее горячее тело, чтобы Феликс выгибался и громко стонал, хотелось заставить Феликса просить ещё, чтобы тот плакал и умолял войти глубже… Но Хёнджин сдерживается, смазывает член спермой со своей руки и медленно толкается между бёдер.       Феликс шумно вздыхает и чувствует, как возбуждение начинает накатывать снова, когда Хёнджин так медленно трётся между его бёдер, касаясь его члена. Это приятно и не больно. Феликс закусывает нижнюю губу и сильнее сводит бёдра. Низкие стоны Хёнджина кажутся такими красивыми… И голос у него красивый. Стоит ускориться, и Феликс начинает постанывать громче, понижает тон.       Их связь всё ещё кажется Феликсу неправильной, но такой приятной… Он выгибается в спине, а руки Хёнджина, которые сжимают его бёдра, кажутся такими горячими… Феликс ещё раз кончает.       Как хорошо, что он не видит лицо Хёнджина, иначе бы точно сгорел со стыда. Но зато Хёнджин отлично видит Феликса и не может оторвать взгляд от этих подрагивающих ресниц и блестящих влажных губ, с уголка которых стекает капелька слюны. Через несколько жёстких толчков Хёнджин с утробным стоном пачкает бёдра Феликса и улыбается, зачёсывая вспотевшую чёлку назад.       Он уверен, что попадёт в ад. Но прекращать грешить всё равно не собирается.              Феликс Хёнджину ужасно напоминает котёнка. Такой же милый и маленький, не знает, куда себя приткнуть, пугливый и милый. Бесконечно милый. Такой очаровательный, что хочется сжать и никуда не отпускать.       Хёнджин вытирает сперму и ложится рядом. Он поворачивает голову в сторону парня, бесцельно впившегося пустым взглядом в потолок.       Красивый.       Хёнджин поправляет прилипшие ко лбу волосы и поворачивается на бок, подпирая голову рукой. За их совместно проведённые дни Феликсу никто не позвонил и не написал, сам он тоже не пытался ни с кем связаться, никто не приходил и не давал о себе знать. Если котёнок ничей, то его же можно забрать себе? Хёнджин улыбается собственным мыслям.              — Знаешь, Наби, у меня была кошка раньше, — неожиданно начинает Хёнджин.              — И?              — Она любила сидеть у окон, так что я старался не оставлять их открытыми. Однажды, когда она снова влезла подышать свежим воздухом на подоконнике, подул сквозняк, и окно ей поддало сзади. Она разбилась. Прямо передо мной упала. Но изящно, знаешь, как Эвелин Макхейл. Красивая была…              — Ты безответственный хозяин.              — Возможно.              — Читал «Маленького принца»?              — Нет.              — Оно и видно. А я — да.              — Ты же слепой.              — Я эту книгу с детства знаю, мудак. Мне её мама читала. А ещё, вообще-то, есть аудиокниги, незрячие люди не какие-то беспомощные калеки. Мы тоже можем наслаждаться жизнью.              — Я, кажется, видел её у тебя на полке. Хочешь, я тебе почитаю.              — Нет, — уверенно отрезает Феликс, даже несмотря на то, что хочет.              — Я всё равно почитаю.              Голос у Хёнджина приятный, таким бы и правда литературу читать, Феликс бы был не против под такой засыпать, как когда-то засыпал под аудиокниги. Хёнджин кажется неплохим, пока не делает ничего странного, пока он трезвый и отвечает за себя. Потому что иногда он делал странные вещи, и его речь была невнятной, иногда он плохо ориентировался в пространстве и падал с громким глухим стуком, часто пил таблетки от головной боли, но это было не только из-за выпитого алкоголя, и это напрягало.              Вообще, Феликса всегда пугали выпившие люди: они становились развязными, громкими и грубыми, от них резко пахло, и они начинали трогать везде… и там, где не следовало. Никому.              Ещё Хёнджин казался хорошим, когда плакал. А плакал он часто. Он мог выпить слишком много или вдохнуть содержимое одного из тех пакетиков и сразу же начинал рыдать. Приползал к Феликсу, извинялся и признавался в любви. Но Феликс старался на это не обращать внимания, всё равно Хёнджин потом на утро всё забывал. Или через день… Смотря как долго он спал. Иногда Феликс всерьёз беспокоился, что к нему в квартиру постучится полиция, а у него тут вся квартира в наркотиках, алкоголе и бездыханное тело на диване. Едва ли он смог бы объяснить ситуацию.              — Нет, — сказал Маленький принц. — Я ищу друзей. А как это — приручить?              — Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы.              — Узы?              — Вот именно, — сказал Лис. — Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…              Хёнджин почти дочитал книгу, Феликс уже начал понемногу засыпать на его коленях.       Феликсу нравится, когда его гладят по голове, трогают волосы… Когда с ним контактируют. Конечно, у ребёнка, который с самого детства был лишён такой важной части жизни, как игры и общение со сверстниками, будет ужасный тактильный голод. Это была бездна, которая тянула с самого детства, а когда умерла мать, для не умеющего нормально социализироваться, пусть уже и взрослого, парня это был конец. Крах. Всё, больше не осталось никого. Из общения: лишь попытки найти собеседников в сети и рабочие моменты, во время которых он оказывал юридические консультации всё в том же интернете.              — Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры одинаковы, и люди все одинаковы. И живётся мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовёт меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом — смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чём мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…              Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал…              «Пожалуйста… приручи меня», — беззвучно повторяет Феликс в такт словам Хёнджина. Он почти наизусть помнит эту книгу.              Живой человек. Рядом. Хёнджин был не похож на других и даже издевался не так, как издевались другие люди. Это не были детские бойкоты и тычки, не похоже на школьный буллинг и не неприкрытое отвращение соседей и прохожих. Это было то, за что отчаянно хотелось и было возможно зацепиться.              Феликс чувствует, что ему на лицо что-то капнуло. И ещё раз… Он не спешит вытирать солёную полосу, которая уже достигла сомкнутых губ. Почему-то Хёнджин снова плачет.              — Думаю, я должен закончить.              — Ты устал читать? — негромко спрашивает Феликс и поворачивается лицом к Хёнджину. На щёку снова капнуло.              — Я устал так жить. Прости.              Феликс не ждёт, пока ему на лицо снова упадут слёзы, поднимается и обнимает Хёнджина. Пытается успокоить, гладит по голове, потом по спине… Он не умеет поддерживать людей. Он с ними даже общаться нормально не умеет. А Хёнджину нужна поддержка, Феликс это понял давно, почти сразу, как тот вошёл в его жизнь. Он просто запутался. Запутался и потерялся.              Зацепился за Феликса, потому что надеялся, что с помощью него сможет разобраться в себе, попытался ухватиться за что-то хорошее и светлое. Но Феликсу и самому нужна помощь. Они не могут друг друга спасти.              Но Феликс пытается, крепче обнимает Хёнджина, чувствуя, как глаза начинает предательски щипать. Хёнджин его в ответ не обнимает.              — Как ты выглядишь?              Хёнджин немного опешил от этого вопроса и поспешил вытереть лицо от влаги. Как описать себя слепому человеку? Слепые от рождения никогда не обладали зрением и не могут визуально представлять людей.              — Потрогай.              Хёнджин берёт руки Феликса и кладёт на своё лицо. Феликс хмурится, водит руками, очерчивая форму лица, проводит по скулам и челюсти, трогает губы. Поднимается к носу и проводит по щекам, аккуратно касается висков, чувствует лёгкие выпирающие мешки под глазами, и на левом есть маленькая родинка. Поднимается к бровям. Трогает лоб. Феликс чувствует мягкую тёплую кожу и твёрдые кости лица под ней, ощущает неровности, шелушения и шрамы. Чувствует влажные пятна размазанных слёз.       Он продолжает прикасаться к лицу Хёнджина, пока не выдаёт негромкое: «Ты красивый», сам не зная зачем. Он не понимает, как выглядит Хёнджин, он не может себе представить, в лучшем случае получается определённый набор черт и изгибов, которые уловили кончики пальцев. Феликсу начинает казаться, что прикосновение к лицу — слишком интимный акт, и он спешит одёрнуть руки.              Даже если это и ничего толком не дало, у него есть сенсорные воспоминания, связанные с Хёнджином. Он может представить, как обнимает его, помнит общую форму тела. Точно знает тембр его голоса, его аромат и прикосновения.              Сегодня они ложатся спать раньше обычного.       Хёнджин всегда старался держать всё в себе, не позволял себе проявить слабость и показать зияющую дыру в груди. И сейчас Хёнджин не отвечает на расспросы, ничего не рассказывает о том, что с ним происходит в последнее время, всё время повторяет, что больше не может так, что ему жаль и он собирается всё прекратить.       Феликс не хочет это слушать, крепче прижимается к ставшему таким привычным теплу.

˙˚∘⊹🦋⊹∘˚˙

      Феликсу некомфортно просыпаться одному. Чувствуя холод, он тут же подскакивает и начинает ползать по дивану, пытаясь нащупать Хёнджина. Ничего, он мог сидеть за столом или быть в ванной. Феликс напряжённо поднимается, идёт к столу, трогает поверхность, под руки то и дело попадаются следы Хвана — сигареты и пустые алкогольные бутылки и банки.       Для верности Феликс подходит к каждому стулу, понимая, как это глупо. Он идёт к столешницам, кухонному гарнитуру. Плита холодная, чайник холодный, мойка пустая и сухая. Феликс обеспокоенно шагает в ванную. Нет, Хёнджин не мог.       Феликс не включает свет, заходит и трогает стиральную машинку, ванную, раковину… Туалет тоже оказывается пустым. В коридоре на крючке не хватает пропитанной сигаретным дымом куртки, а на коврике у двери — пары массивных кроссовок.       Это было так глупо, в квартире была идеальная тишина. Ни звука. На что он рассчитывал?              Феликс слепой, а не тупой. Он может сопоставить два плюс два и понять, что произошло. Единственный экземпляр ключей лежит на своём привычном месте. Сердце пропускает удар. Феликс спешит к входной двери и распахивает её. Не заперта.              Хёнджин просто вышел.       Он вернётся.       Он всё время возвращался, сколько бы Феликс не просил, не умолял уйти, сколько бы не кричал и не проклинал. От Хёнджина так просто не избавиться.       И Феликс возвращается на диван ждать. Он не включает телевизор, не слушает музыку или аудиокниги, не трогает телефон. Он ждёт. Ждёт, но ничего не происходит. Входная дверь не открывается, и комната не наполняется неприятным парфюмом, который уже давно не кажется мерзким.              Феликс специально не открывал окна, чтобы сигаретный дым оставался с ним как можно дольше. Он всё равно не видит, а так было ощущение, что Хёнджин где-то рядом. Но его не было.       Когда ты любишь кого-то, он становится для тебя не просто особенным, он становится частью тебя, частью того, кто ты есть. Ты уже не ты. Твои лёгкие наполняются этим человеком, его голос отпечатывается и остаётся в твоих ушах, слова и действия остаются в твоей голове, а прикосновения — на твоей коже.              Феликс ждал Хёнджина, но ни через день, ни через два, ни через пять тот не пришёл…              Ли же сам хотел избавиться от Хёнджина, так почему сейчас так паршиво внутри? Избавился, его здесь больше нет. Он один: как привык, как сам и хотел. Всё как раньше.              Нет.              Больше никогда не будет «как раньше». Но он держится.              Нельзя просто взять и появиться, ворваться в чью-то жизнь, разрушить человека изнутри и выбросить после. Это жестоко. Это убийство.              Феликс плачет и кричит, что Хёнджин трус, швыряет вещи по комнате, поскальзывается на одеяле и снова кричит. Никчёмный трус, который выбирает убегать от прошлого, от совершённых ошибок, вместо того, чтобы их исправлять. Жалкий. Трус. Но от осознания, кто здесь по-настоящему жалкий, слёзы бегут с новой силой.              Теперь Феликс не хочет подниматься, чтобы поменять постельное бельё или прибраться. Не хочет подниматься, чтобы умыться и почистить зубы. И есть он не хочет. Ему нужно только одно. Один. Один конкретный человек. Пожалуйста.              Хёнджин был уверен, что, называя невидящие глаза единственным недостатком Феликса, делает комплимент. И Феликс просто принимал это. Ему без разницы, он был совершенно доволен своим миром: он мог чувствовать и запоминать ощущения, недоступные зрячим, например, еле уловимое движение воздуха, или мог делать то, чего не могли другие — распознать конкретного человека в толпе просто по звуку его голоса, запаху и манере ходьбы. Феликс привык и был доволен своим миром, пока тот не оказался разрушен бесцеремонным вторжением.              Конечности отнимаются, и больше не получается заснуть. Феликс поднимается, чтобы устало, шатаясь, добраться до стола, подцепить недопитый виски и упасть на стул. Хёнджин не раз говорил, что собирается начать всё с чистого листа, забыть, избавиться от своего мерзкого, грязного прошлого. И Феликс оказался частью этого прошлого. Конечно, разве могло быть иначе? Горло обжигает алкоголем, от вкуса и запаха тошнит, содержимое полупустого желудка тут же просится наружу, но Феликс сдерживается. Засосы становятся всё бледнее, синяки желтеют и исчезают, а от сигаретного запаха остался совсем слабый, еле ощутимый шлейф.              Ли шарит руками по столу, находит ещё одну бутылку, вес и плещущееся содержимое которой дают понять, что всё не так плохо. Терпкий, непонятный вкус. Словно что-то, что раньше было газированное, а сейчас выдохлось. Но Феликсу без разницы, он уже чувствует, что внутри становится тепло.              И ждал он не зря. Хёнджин здесь, вернулся. Феликс слышит его совсем рядом, за окном. В любви всегда есть доля безумия.              Ли не может поверить. Спотыкаясь о разбросанный по квартире мусор и вещи, роняя и звеня бутылками, он бежит к окну. Распахивает его и выглядывает наружу. Так ярко. Он не видит, но точно уверен — Хёнджин здесь, он рядом, совсем близко, надо только…              — Ты же меня поймаешь? — кричит Феликс в открытое окно, вылезая по грудь за его пределы.              Пора бы Наби полететь.              — В этот раз — да!              Кричит снизу Хёнджин. И Феликс верит. Конечно, он верит. Пошатываясь, он забирается на подоконник и свешивает ноги с окна. На улице холодно, а сам он в одной пижамной рубашке.              Хёнджин же сказал, что поймает. И Феликс с улыбкой отталкивается, чувствуя, как ветер подул в лицо.              И Хёнджин не обманул. Поймал. Только не стоя под окнами многоэтажного дома, а за шиворот и втащил обратно в квартиру, не давая упасть с восьмого этажа.              Феликс брыкается и кричит, что ему надо к Хёнджину, но его затаскивают в комнату и закрывают окно. Феликс рыдает, пока не чувствует, как его окутывает знакомое тепло и сигаретный запах.              Феликс дышал Хёнджином. Запоминал его. Впитывал всем своим существом.              — Почему… — голос Феликса дрожит. — Но ты же… Я же…              — Ты был прав, хорошая книжка, — Хёнджин прижимает к себе Феликса, чувствуя, как собственное сердце бешено стучит в груди. Он мог и не успеть.               — Почему?              — Мы в ответе за тех, кого приручили.