про долгие ожидания и рождественскую омелу

Сынмин страшно нервничает. Это их первое Рождество вместе с ребятами. Ну, как вместе? Гониль купил билеты и уже собирает чемодан, чтобы поехать к родителям. Хёнджун, скорее всего, воспользуется простором одинокой комнаты, запрется там и не будет показываться на глаза, потому что ему так комфортнее. Джуён и Джисок оккупируют диван в гостиной и уткнутся в приставку, не замечая ничего вокруг себя. Курицу, заказанную мамой Джуёна, видимо, придется забирать из рук курьера самостоятельно. Остается только Чонсу — и Сынмин нервно сглатывает, прокручивая в руках ветку омелы, обвязанную широким красным бантом. План, который он старательно вынашивал последний месяц, одновременно кажется гениальным до безумия и наивным до слез. Он все ждал подходящего случая, чтобы выразить свои чувства, не говоря при этом словами. Это слишком открыто, нет никакой возможности дать заднюю. Сынмин такое не любит. В июне, на день рождения Чонсу, он клал на дно подарочного пакета письмо с признанием, но в самый последний момент струсил, в панике вытащил его оттуда и разорвал на мелкие кусочки. Сейчас он, кажется, тоже в шаге от того, чтобы струсить. С другой стороны, если он просто повесит омелу где-нибудь на кухне и устроит все так, что они с Чонсу окажутся под ней, то ему и не придется признаваться. Если Чонсу покрутит пальцем у виска — тогда все, конец истории. Если Чонсу все-таки поцелует его — тогда, возможно, Сынмин схлебнет с его губ смелости и произнесет три заветных слова, которые он все никак не может сказать уже больше года. Звучит логично, правда? Сынмин со вздохом шагает к кухне, которая, к его великому счастью, пустует. Он старается не шуметь, чтобы Чонсу случайно не прознал, чьих это рук дело. Придвигает стул, запрыгивает на него ловко и бесшумно, как домашняя кошка, и втыкает в стену прихваченную с собой канцелярскую булавку, закрепляя ею бант. Быстро покидает место своего маленького преступления, оставляя все так же, как и было раньше, за исключением висящей аккурат посередине дверного проема омелы. Омела в мужском общежитии — картина маслом. Гониль бы прописал ему по голове Новым Заветом в твердой обложке. «Боже, Сынмин, чем ты думал? — спросил бы он. — Не позорься, пожалуйста, и убери, пока не пришел менеджер Лим». Знал бы он только, как сильно Сынмина трясет каждый раз, когда Чонсу его обнимает. Знал бы он только, сколько ночей Сынмин провел, представляя, как поцелует эти пухлые губы. Знал бы он только, как сильно Сынмин хочет признаться и рассказать о своей глупой влюбленности всему, черт возьми, миру, но боится, что будет как в Дженге — деревянный брусочек в самом низу, будучи неосторожно вытащенным, с грохотом повалит всю башню. Сынмин вздрагивает от пронесшегося в голове звука и неприятного чувства, больно стянувшего грудную клетку. Он не может струсить. Он топчется на одном месте уже больше года! Скоро даже самый крепкий лед не выдержит его неуверенных шагов и треснет, с головой окуная в промерзшую воду! Он должен… сделать хоть что-то. Перестать мучить себя догадками и всеми этими «О боже, он смотрит на меня так, будто сейчас поцелует», не зная, хочет ли Чонсу на самом деле превратить их теплую дружбу в нечто более интимное и романтическое. Потому что Сынмин хочет. Сынмин не просто хочет. Сынмин мечтает об этом. Он не влюблялся в школе. У него никогда не было пресловутых розовых соплей, обмотанных вокруг кулака. Он, кажется, как верная девица, хранил себя для одного-единственного, от которого у него напрочь снесло голову в восемнадцать лет. Сейчас ему уже девятнадцать, через полгода стукнет двадцать, а губы все так же плотно сжаты и не могут двинуться, озвучив простую мысль, крутящуюся в черепушке на повторе. «Ты мне нравишься». В мыслях Сынмин говорил это уже десятки миллионов раз. Чонсу приносит горячий стаканчик любимого кофе из «Старбакса» — «Ты мне нравишься». Чонсу бережно обматывает тайпом его ладонь, как только он начинает жаловаться на ноющую боль, — «Ты мне нравишься». Чонсу зовет его прогуляться по магазинам и тихо хихикает, позволяя выбрать себе одежду, — «Ты мне нравишься». Чонсу стоит напротив, долго смотрит в глаза и пальцем указывает наверх, на скромную веточку омелы, подвешенную сынминовыми же руками, — «Ты мне нравишься». Сынмину думается, что потом непременно последует поцелуй. Какой он будет? Детский и невинный, легкое касание пары влюбленных губ? Глубокий и тягучий, с языком и всем таким прочим? О боже… Сынмин представляет: щеки от этого вспыхивают ярким румянцем, сердце отбивает бешеный ритм, стуча в ушах, а во рту пересыхает. Он никогда не целовался, но Чонсу… Чонсу, возможно, имеет побольше опыта, чем у него, поэтому полностью исключать возможность языка в своем рту Сынмин не может. Скорее всего, это приятно — иначе бы люди уже давно перестали этим заниматься, да? А если речь идет о языке Чонсу, то это, кажется, становится персональным раем для О Сынмина. У него уже подрагивают колени от предвкушения. Черт, ему, наверное, стоит начистить зубы до блеска, чтобы не позориться перед Чонсу. Утренний рамен был, конечно, вкусный, но это далеко не то, что хочется почувствовать при поцелуе. Сынмин снова выскальзывает из комнаты, на этот раз уже не осторожничая и не боясь быть застигнутым врасплох. Его руки чисты — никто ни в чем его не обвинит. Он направляется в ванную, но взгляд все равно неволей стремится к порогу кухни, к аккуратным листьям омелы, под которыми толпятся целых три человека. Сынмин на секунду думает: а что, если Чонсу уже проходил под зелеными ветками? что, если с ним уже кто-то стоял рядом в этот момент? что, если поцелуй Сынмина забрал кто-то другой? Сынмин думает и качает головой, видя, как нежно-фиолетовая макушка скачет вверх и вниз, совсем как маленький мячик. Джисок впивается пальцами в плечо Хёнджуна и, видимо, пытается подпрыгнуть так, чтобы смотреть тому в глаза. «Выпрашивает поцелуй», — справедливо полагает Сынмин, но потом до него все-таки доносится жалобное канюченье. Не только джисоково, но и джуёново тоже. Они просят Хёнджуна сыграть с ними в свою любимую игру, совсем не замечая рождественского украшения над головами. Конечно, разве могло быть иначе? Чонсу, наверное, тоже не заметит, если Сынмин не поймает его за запястье и не ткнет пальцем вверх, обращая внимание на омелу. Боже… Но он же все равно может сказать, что пошутил, да? — Эй, Сынмин-а, может, хотя бы ты с нами сыграешь? — поворачиваясь к нему лицом, спрашивает Джуён и хмурит густые брови. Сынмин выныривает на поверхность беспорядочных мыслей и заставляет себя качнуть головой из стороны в сторону. «Ну серьезно, Джуён-а? Я тут весь на нервах, готовлюсь целовать Чонсу-хёна, а ты пристаешь ко мне со своими дурацкими играми?» Сказать так Сынмин, конечно же, не может — может только смотреть, как недовольно дуется Джуён, а Джисок театрально падает Хёнджуну в ноги, изображая горькие рыдания. Все-таки поцелуй двух мужчин — это далеко не самая страшная и безбожная вещь, которая может произойти в их общежитии. Гониль должен это учитывать, когда будет выбирать книжку потяжелее. Сынмин вздыхает и плетется к своей изначальной цели, пытаясь не обращать внимания на страдания бедного Хёнджуна. Из ванной на него вываливается спешащий Гониль, на ходу впихивая в маленькую косметичку зубную щетку. Сынмин ему даже слова сказать не успевает — только пятки в шерстяных тапках и сверкают. Дверь на всякий случай он запирает и глядит в замызганное зеркало, внимательно изучая собственное лицо. Оно не дает ему покоя даже тогда, когда рот холодит новая зубная паста. Глаза щурятся, рука двигается активнее, почти в кровь стирая десны, и мысли сходятся на том, что нужно подкраситься. Несильно — только подчеркнуть глаза (потому что Чонсу говорил, что они у него красивые) и смазать губы чем-нибудь блестящим и непрозрачно намекающим. Сынмин так и делает, для верности еще закидывая в себя пластинку мятной жвачки. Чонсу его, вообще-то, каждый день видит, и такой парад ни к чему, но все равно хочется выглядеть красиво, привлекательно, чтобы его-таки захотели поцеловать. Хотя если Чонсу действительно что-то испытывает, то он поцелует его и без макияжа, потому что у самого Сынмина сердце щемит перманентно — не важно, подведены ли у Чонсу глаза; не важно, в красивом сценическом пиджаке он или в растянутой домашней кофте. Сынмину не важно. Сынмин прекрасно знает, что разыгрывает слишком дешевый спектакль, пытаясь сиять в захламленном общежитии ярче, чем на сцене Inkigayo. Но перед Чонсу непреодолимо хочется — и Сынмин быстрым шагом идет в свою комнату с намерением сменить растянутую футболку на что-то посимпатичнее. Встречала бы его еще пустота, с которой можно посоветоваться, что же лучше надеть, — было бы замечательно. Но встречают его растрепанные черные локоны и венистые руки, с громким шумом копошащиеся в низу напольной вешалки. — Ты чего творишь? — недовольно булькает Сынмин, подходя ближе и упирая руки в бока. Возвышается над Джуёном скалой из надутых губ и сведенных к переносице бровей — а тому все нипочем, как и полгода назад. — Ты тут своей обуви понаставил, я теперь вообще ничего найти не могу, — фыркает он. — И что ты ищешь? Джуён на вопрос не отвечает, но изрекает восторженное «О!», вытягивая из темноты нечто, обернутое в переливающуюся упаковочную бумагу. Нечто продолговатой формы, имеющее несколько среднего размера сфер вдоль своей длины. — Боже, это что такое? — спрашивает Сынмин, кривясь. — Это подарок Гонили-хёну, — уверенно отвечает Джуён, наконец поднимая на него глаза и проезжаясь по фигуре странным взглядом. — А ты куда собрался? — Надеюсь, твой подарок не из секс-шопа, иначе тебя ждет серьезный разговор. — Сынмин закатывает глаза и качает головой. — Никуда я не собрался. — Эй! Это вообще-то самый крутой массажер для спины. Ну, мне так мама сказала, по крайней мере. — Джуён, защищаясь, выставляет свой подарок, словно меч, и тычет им Сынмину в живот. — Как это не собрался? Я же вижу: намалевался, как на вечеринку к продюсер-ниму. Еще и мятой за километр несет. С девчонкой гулять собрался, а? — Дурак, что ли? — возмущенно выдает Сынмин и отпихивает от себя подозрительный «массажер». — Иди уже, там Гониль-хён на чемоданах сидит, сейчас уедет без твоего подарка. Страх в глазах Джуёна — услада для Сынмина, который расслабляется на мгновение, пока его сосед подпрыгивает и выбегает из комнаты. Лишь на мгновение — а потом в собственных глазах плещется страх посильнее, чем у Джуёна. Неужели он такой очевидный? Если даже Джуён понял, что намерения у него сегодня сугубо романтические, то и для Чонсу не будут большой тайной слова, которые он хочет сказать. «Я пошутил» не сработает. Особенно если Сынмин натянет на себя рубашку. Сынмин с тяжелым вздохом обрубает на корню свои дальнейшие попытки казаться красивее, чем он обычно бывает в стенах общежития. Хорошо. Дело за малым — успокоиться и подгадать момент, чтобы застать Чонсу на кухне. Кажется, это будет совсем скоро: Гониль уедет, и время приблизится к завтраку — в системе координат Чонсу, конечно же. Полагается, что Хёнджун запрется в комнате сразу же, а Джисоку и Джуёну просто будет не до них, и тогда Сынмин, наконец, сможет… Сынмин нервно сглатывает, снова представляя, каково это будет — целовать губы Чонсу, и чуть не давится жвачкой, выкидывая негодяйку в маленькое ведро под столом. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сынмин собирается с силами и дергает ручку двери, надеясь, что сегодня не будет как во все прошлые разы и он не решит отступить в самый последний момент. Он должен сделать это, пересилить робость и смущение, сделать себе подарок на сочельник, выбравшись из лабиринта своих догадок. Тем более, что все складывается как нельзя хорошо, будто сама судьба старательно подбирает нужные кусочки пазла и аккуратно пододвигает к нему. Последний, недостающий — это Чонсу, который лениво шагает по коридору прямо на кухню. У Сынмина словно мгновенно заводится моторчик где-то внутри, и он рвется к Чонсу, как к уходящему поезду, — только чтобы тот не успел переступить порог без него. Цепляется за теплую руку и останавливает точно под дверным косяком, чувствуя удары шального сердца, бьющегося в конвульсиях, как рыба, вытащенная из воды. — Что, что, что такое? — хриплым спросонья голосом спрашивает Чонсу, поворачиваясь и кладя ладонь поверх сынминовой. — Я… — Сынмин лихорадочно утыкается взглядом в две пары ног, обернутых в цветастые носки, и судорожно придумывает отговорку. — Я, кажется, забыл купить подарок менеджеру Лиму. — Ну ты даешь… — Чонсу беззлобно смеется и треплет его по волосам, заставляя одну простую мысль снова бежать кругом в голове: «Ты мне нравишься», «Ты мне нравишься», «Ты мне нравишься». — Хочешь, чтобы я с тобой по магазинам прошелся? Дай мне немного вре… — Хён, — Сынмин обрывает его на полуслове, стараясь звучать твердо, уверенно и не позволяя сердцу выпрыгивать из глотки. Ему стоит огромных усилий не зажмуриться боязливо, когда он все-таки направляет кончик указательного пальца прямиком на омелу, чудом еще не свалившуюся со своего места. Чонсу поднимает взгляд, следуя за воображаемой пунктирной линией, повисшей в воздухе, и издает короткий удивленный звук. Сынмин беспокойно кусает губы и не может следить за тем, как меняется выражение лица Чонсу: он снова трусит, опускает голову и уже готов тихо пискнуть о том, что это всего лишь неудавшаяся шутка. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — шепчет Чонсу странным тоном. Сынмину слышится, что его тоже хотят — так же, как и хочет он сам, но он не может доверять только своим краснеющим ушам. Приходится смотреть Чонсу в глаза — темные, неморгающие, направленные прямо в душу. Сынмина, кажется, трясет. — Мин? — обеспокоенно произносит Чонсу, склоняясь чуть ближе. — Это не обязательно, если ты не хочешь. Кто это вообще повесил? Джисок-и? Сынмин шумно сглатывает, жмурится и хватается за футболку Чонсу, рывком притягивая его к себе и заставляя прижаться грудью к груди. — Я хочу, — тихо признается он. — Пожалуйста. Он выставляет все свои чувства прямиком на блюдечке с голубой каемочкой, совсем забывая о том, что хотел дать себе шанс ступить назад, что боялся глупым признанием убить их дружбу, что… Мысли, напуганные сократившимся между лицами расстоянием, разбегаются по сторонам, и только одна — та самая — продолжает твердо стоять на ногах в самом центре черепушки. Горячее дыхание мажет по чувствительно коже. Сынмин решается. — Ты мне нравишься. — Боже, Джуён опять купил мятную пасту? Они говорят это одновременно. Удивленно хлопают глазами — тоже одновременно. Чонсу сдается первым, заливисто смеясь. — Я уже думал, что ты никогда мне этого не скажешь, — хихикает он. — Но мята — это слишком. Его губы касаются губ Сынмина быстро, бегло, будто передразнивая, потому что Сынмину тут же хочется взять Чонсу за щеки и никогда больше не отпускать, чтобы насладиться, как глотком шампанского, чтобы понять. Сынмин ни черта не понимает — его первый поцелуй проносится так же мимолетно, как и первое выступление на большой сцене. Сынмин ни черта не понимает — ноги как ватные, мысли путаются клубком, тело не слушается и не дает сделать то, что так хочется. А Чонсу только тепло улыбается так же, как и пару дней назад, за кулисами Inkigayo, сгребает в свои объятья и уводит к обеденному столу.