Ёжик и еловая лапа

Первым делом, едва продрав глаза и вспомнив про Рождество и Новый год, Арсений включает телевизор. Показывают новости – много Рождества, во всём мире одно сплошное Рождество. О неприятных новостях говорят неохотно и как-то вскользь. О текущей ситуации после переворота в стране Г, о погибших при крушении судна на юге, в Москве установились сорокаградусные морозы, и ещё был ограблен банк на севере страны. Про Москву он не решается не смотреть. И мобильный телефон он не включает, даже не проверяет, сколько там звонков – должно быть, десятка полтора, и должно быть, все требующие его внимания. Отдав распоряжения менеджерам его социальных сетей, он полностью выключает телефон, выпадая из интернетной жизни хотя бы на эти две недели. Серёжа уехал в Краснодар, Дима отмечает Новый год с семьей, а Антон должен улететь на Бали. А Арсений проводит свой отпуск в Париже, как и всегда, это уже традиция, обычай, можно сказать, ритуал. За окном серо, уныло, сумерки с самого утра, такую погоду Арсений терпеть не может, встать с кровати с каждой минутой даётся всё сложней. Именно так он себя и чувствует. Нынешним утром от одной мысли про Рождество, у него начинает дёргаться глаз. Никогда он не любил этот волшебный праздник. Арсений переворачивается на живот, сунув голову в развал подушек, а ещё одну пристраивает сверху – просто так. Чтобы что-нибудь сделать, одному в кровати просторно и холодно, как в космосе. – Так! – Громко он говорит в подушку, отчего его голос кажется отвратительным. – Всё. Хватит. Ванна, очень много горячей воды, пожалуй, кофе и, наверное, посмотреть что-нибудь по телевизору, стараясь не прикасаться к телефону, одиноко лежащему на подушке в спальне. Можно ещё почитать газету, которую консьержка наверняка уже сунула за ручку входной двери. Всё вполне буржуазно и очень по-французски. Ещё, пожалуй, он сегодня сходит в тренажёрный зал – прекрасная возможность проветрить голову, избавившись от ненужных мыслей. Сегодня Арсений не станет заниматься самоедством. И отвечать на сообщения и звонки не станет тоже. И думать об одном человеке – хотя, куда его денешь? И ждать гостей, всё равно никто не придёт. И зарываться головой в подушки не будет – всё равно не поможет. Лучше ванна – очень много горячей воды, кофе и…что там ещё? Да. Ещё немного парижских газет, засунутых консьержкой в дверную ручку. …Главное, у него даже ёлки нет, нет гирлянд, мишуры, новогодних украшений, Арсений терпеть не может Новый год, и не видит никакого смысла в украшении своего дома. Холодный и ветреный Париж весь заставлен ёлками, даже под аркадами Пале-Рояла стоят пушистые красавицы, выстроенные ровнехонько, как по линейке, и дети, проносясь мимо на велосипедах и самокатах, то и дело задевают зелёные пружинящие ветви. Вчера ему даже удалось подержать одну из ёлок за лапу. Она была холодной и совсем не кололась, что ему показалось довольно странным. Или ёлки больше не бывают колючими? Или он окончательно разочаровался в Рождестве? И когда он только успел? На улице ветрено и ни души, а тренажёрный оказывается, закрыт – на двери висит аккуратный замок и опущены гофрированные жалюзи. Рождество же. Арсений рассеянно слоняется по улицам, делая изредка снимки на второй телефон без доступа к интернету, идеальный вариант, когда хочешь скрыться ото всех, но фото на память перевешивают первое. Он не теряет надежды внушить себе, что печалиться нет причин. Рождество, провались всё пропадом, – это просто день в году, и ничего больше. В конце концов, у русских своё Рождество ещё впереди, и можно придумать что-нибудь возможное, но сию секунду утешительное, например, что Арсений плюнет на всё и прилетит на Бали к Антону. Он и предположить не мог, что так быстро соскучится в Париже, промёрзнет до самых глухих уголков его души. Внушить не получилось. Париж как будто вымер, и только ёлки качали холодными тяжёлыми лапами на ветру, и ему кажется, что в городе никого нет, только он один и множество ёлок – зачем одному столько? Арсений окончательно продрагивает, он устал, умудрился наступить в лужу. Он настолько вымотан, что едва ли сдерживает слёзы. Ранее он думал, что Париж поможет отвлечься, отдохнуть, и с новыми силами вернуться в работу. Но он сильно ошибся. Впрочем, если бы и заплакал, никто бы и не заметил. Некому замечать. Он находит какое-то кафе, единственное открытое в квартале. Там шумно, неуютно, и искусственная ёлка в углу кафе как будто изнемогает от множества навешанных на неё гирлянд и игрушек. Арсений долго просидел в этом кафе, поначалу пил отвратительный кофе, после наблюдал за другими посетителями боковым зрением. Когда он наконец выходит из кафе, на город опускаются сумерки. Арсений поправляет ворот пальто и тащится домой, несчастный и очень промерзший. Консьержки на месте не оказывается – должно быть, она сейчас занята готовкой рождественского печенья. Арсений почти доползает по лестнице до четвёртого этажа, как вдруг Антон спрашивает бодрым голосом: – Холодно на улице? – Ужасно, – на автомате отвечает тот и поднимает голову верх, резко замирая на ступеньке. Антон мыкается возле его квартиры, и вид у него несколько растерянный, но решительный, будто он планирует совершить ограбление и не знает, как приняться за дело. Длинная тёмная куртка, такого же цвета широкие штаны, массивные кроссовки и красная шапка с вышитой ёлкой, полностью скрывающая волосы. Арсений трясёт головой, чтобы видение высокой фигуры мгновенно испарилось из его головы, но нет, знакомая фигура не исчезает, даже наоборот, прибавляет контрастности, когда Антон делает пару шагов в сторону Арсения. – Это ты?! – Неуверенно спрашивает Арсений, всё ещё не веря в происходящее. – Это я, – всё также бодро и решительно заявляет Антон, ударяя себя в грудь кулаком для достоверности, – и меня пустила твоя консьержка. А вообще-то я прилетел на самолёте. Так сказать, в глобальном смысле. Арсений опирается рукой о перила, чтобы подняться наверх к нему, но никуда не сдвигается и снова спрашивает: – Это правда, ты? Антон резво спускается по ступенькам, берёт его за руку и тащит на лестничную площадку. – Прости меня, а? – За что? – Ну, за то, что не смог встретить Новый год вместе с тобой, за то, что улетел на Бали, за то, что долго не прилетал. Ты же меня ждал? Ждал изо всех сил? – Ждал, – признается Арсений и сглатывает, не отпуская руку Антона, – ждал изо всех сил. – Прости меня, мне было трудно…решиться, – понижает голос Антон, заглядывая в глаза напротив. – Мне тоже. – Откроешь дверь? Мне надоело сидеть под твоей дверью, – Тихо хихикает Антон. Арсений спохватывается и вытаскивает из кармана пальто ключи, двигаясь к входной двери. Антон проходит вперёд, щёлкает выключателем и расстегивает куртку, и неловко оборачивается на Арсения. И тут они с размаху обнимаются и прижимаются друг к другу, так что едва не падают. – Это ты?! – Задаёт уже в какой раз вопрос Арсений, утыкаясь носом в шею Антона. Тот кивает. – Да, это я. – спокойно отвечает Антон. Арсений отстраняется и окидывает Антона взглядом, понимая, что-то в парне напротив не так, но не может пока что именно. – Антон, – интересуется Арсений, расстегивая пальто, – ты подстригся? – И да и нет, – пространно отзывается тот, стягивая куртку и укладывая её на небольшой пуфик в прихожей. Зелёная толстовка только сильнее оттеняет глаза весенней листвы. – Не понял, – Арсений аккуратно вешает пальто на плечики, стараясь не оставлять складочки на деликатном материале и смотрит на Антона, складывая руки на груди, прижимаясь плечом к стене. Антон наконец стягивает шапку, демонстрируя светлый ёжик волос, от привычных и родных кудряшек парня не осталось и следа. Арсений широко распахивает глаза, рассматривая открывшуюся картину. – Шаст…ты придурок что-ли? – единственное, что выдает Арсений, застывая в ступоре. – Что, прям совсем всё плохо? – На что Арсений мотает головой. Антон же недавно заявлял, что собирается отращивать волосы, и причин такой резкой перемены не предвиделось. Так с чего бы вдруг. – Нет, просто я офигел, мягко говоря, от неожиданной смены образа, я же привык к твоим кудряшкам, – Он приподнимается на носочки, забавно вытягивая шею, стараясь рассмотреть причёску со всех сторон, пытаясь понять свои ощущения, – это не плохо, просто мне пока даже непривычно смотреть на тебя с этой причёской. – Я же выкладывал рилс. – Антон наклоняет голову набок. – Я отключил телефон, как только сел на самолёт, – признается Арсений, – и не включал с тех пор. Все посты были выложены моими модераторами. – Арсений тянется рукой, осторожно прикасаясь к небольшому светлому ёжику волос. Антон лишь слегка улыбается, будто виновато, мол – «так получилось, спонтанно». – Я хочу пригласить тебя на свидание. Давай у нас будет свидание в нашем собственном доме, на нашем собственном участке с нашей собственной собакой. Под нашей собственной ёлкой, в нашей собственной Москве. Давай, а?... – Светло-зелёные глаза смотрят с надеждой на голубые счастливые напротив. – Давай, – быстро соглашается Арсений. Ему трудно дышать, и он мельком думает, что ещё утром не любил жизнь и Рождество. Он тут же оказывается в тёплых объятиях Антона, Арсений по привычке тянется к кудрям парня, понимая, что пройдет ещё некоторое время, когда он отвыкнет от длинных волос, в которые было так удобно запускать пальцы во время поцелуев. Теперь ему так хочется Рождества, и жизни, и Антона, чтобы внутри спокойно и горячо. Так горячо, что равнодушие начало мгновенно таять, как лёд под весенним солнцем. Даже не сопротивлялось, растаяло, и всё! Впрочем, куда ему сопротивляться, равнодушию то, когда Антон прилетел к нему в снежный Париж из солнечного Бали, обнимает и прижимается щекой к его щеке. В телевизоре, который Арсений забыл выключить перед уходом, всё шли какие-то рождественские сюжеты. – Знаешь, что я утром узнал из новостей? – Арсению не было никакого дела до новостей. – Что? – Министерство обороны США выпустило ежегодный приказ для военных летчиков и береговой охраны. С двадцать пятого декабря и до самого Нового года приказом министра обороны им запрещено атаковать неопознанные летающие объекты. И знаешь почему? Арсений переводит дыхание, сердце бешено стучит. – Почему? – Потому что среди них может оказаться упряжка Санты!