Окно, в котором всегда горит свет

Окно, в котором всегда горит свет,

потому что…

      — Ты здесь, — коротко улыбнулся Чан.       Минхо обернулся и фыркнул:       — Конечно здесь. Где мне ещё быть?       Минхо сидел, скрестив ноги и сильно сгорбившись, в самом центре скрипучей деревянной кровати в крохотной гостевой комнате на чердаке. Под ним проминалось лоскутное покрывало, и к краям расходились хребты глубоких складок. Минхо играл во что-то на телефоне, хмурился и злобно дышал — видимо, сдавал позиции, — и будто не замечал Чана, показавшегося в люке лишь наполовину. Но оно и не важно. Главное, что Минхо здесь.       И здесь светло. В этой комнате всегда только так, потому что уже три года Чан не выключал свет. Минхо, кажется, именно за это всё время сердился на него. В скошенном потолке выступала коробочка-продолжение для окна, которое выходило на кладбище. Дом стоял в жутком месте, далеко за городом, но внутри неизменно тепло и нежно. Интерьером занимался Хёнджин, по просьбе Чана. Минхо постоянно плевался, когда видел его в доме, но впоследствии иногда хвалил пыльно-серый бархатный диван в зале, светлую кладку кирпича вокруг камина и молочную плитку, которой выложена душевая. Хвалил очень редко и больше как снисхождение, но Чан знал, что ему действительно нравилось. Они оба любили этот дом. От и до.       — Заходи уже, чего стоишь? — смягчился Минхо, убрал телефон и поднял голову.       — Смотрю, — не задумавшись, ответил Чан. Вероятно, он сейчас очень глупо улыбался. Как и всегда.       — Хватит смотреть, и иди ко мне.       Чан забрался полностью и мягко опустил за собой дверь-люк. Под ногами радостно затрещали лакированные половицы из светлого дерева, название которого мог произнести только Хёнджин. Чан забрался на кровать, сел ближе и поцеловал сначала в щёку, а потом в губы, как и всегда. Минхо положил ладонь на шею и сам прижался сильнее. Чан сильно скучал, и Минхо, кажется, тоже, хоть и говорил, что не умел и не собирался учиться. Они давно не были в этой комнате вместе, давно не целовались так долго и нежно.       Чану дали постоянную работу в городе, поэтому пришлось снимать квартиру и приезжать домой лишь на выходные. В последнее время Чан всё был занят и не мог вырваться даже на полдня. А Минхо всегда был здесь — и чаще всего именно в этой комнате. Отчего-то ему нравилась именно она. Совсем маленькая, как в кукольном домике, где и помещались-то только кровать, комод и воздух, вымоченный в запахе древесины, которой обросли стены.       — Рассказывай, — сказал Минхо и уложил голову Чана себе на бедро.       — Устал немного, — выдохнул он.       — Врёшь. У тебя синяки под глазами.       — Правда немного. Тебе наверняка хуже: ты тут совсем один.       — Мне замечательно одному, — фыркнул Минхо, и Чан не смог сдержать смех.       Минхо колючий — всегда таким был. Но только внешне, только на словах. На деле же он был самым мягким и тёплым человеком, чьей души Чан когда-либо касался. И губы у него были сливочными. И глаза были залиты любовью. Это в поступках: сейчас Минхо невесомо провёл пальцами по линии челюсти, а потом положил ладонь на щёку. Чан закрыл глаза и попытался не пролить слёзы на чёрные штаны.       Он так скучал.       Он так любил его.       — Как на работе? — оттаял и продолжил Минхо.       — Хорошо. Обещают скоро повысить.       Минхо наклонился, растаял радостью и начал едва заметно пропускать свет:       — Это же замечательно!       Чан подумал немного и поделился:       — Не очень. Я буду занят ещё сильнее.       — Может, тогда хоть жизнь заставит тебя научиться отдыхать.       — Я отдыхаю здесь.       — Ага, особенно когда тратишь лишние четыре часа на дорогу сюда и обратно. Чудесный отдых. Побереги хоть свою задницу, а.       Пришла очередь Чана недовольно закатывать глаза. Минхо всегда так странно заботился: с издёвкой и будто даже неуместно. По выдуманным праздникам он приносил кофе в постель и заставлял самостоятельно относить кружку на кухню. Он ласково и болезненно целовал в растрескавшиеся губы, стирая бальзам с алоэ. Он сам предлагал поливать цветы в палисаднике под окнами, и после этого половина из них обязательно вяла.       Минхо весь был немного странным.       Они даже познакомились, когда он поскользнулся на мокрой плитке в торговом центре и громко выругался. Чан не смог не расхохотаться, поэтому в качестве извинения пришлось сначала дать руку, чтобы помочь встать, а потом дать свой номер телефона. Через месяц Минхо забрал ещё и сердце.       — Как там Хёнджин?       — Ты же его ненавидишь, — удивился Чан и даже повернул голову.       — Иногда, — неловко исправил он и перевёл взгляд на стену, а руку — на шею. Теперь он медленно водил по коже и либо считал пульс, либо пытался случайно повредить сосуды: Чан не всегда знал, что от него ожидать. — У него всё ещё никого нет?       — Не знаю. А что?       Минхо замялся, и это непривычно. Должно случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы выбить его из колеи или хотя бы смутить. И всё же сейчас он говорил совсем неуверенно:       — Может, вам стоит иногда отдыхать вместе? Мне кажется, он знает в этом толк.       — Что ты имеешь в виду? — не понимал Чан.       — Сходите куда-нибудь на следующих выходных. Не приезжай, не трать время на дорогу, пробки.       — Но я хочу приехать.       — Не хочешь идти с Хёнджином, так хоть просто поспи, или что-нибудь такое. Отдохни, пожалуйста. Ты выглядишь, — Минхо пытался подобрать слово, — плохо, милый.       — Всё в порядке, — отмахнулся Чан. — Давай не будем об этом.       — Не поддерживаю, — замахал головой Минхо и снова посмотрел в глаза, но действительно замолчал.       Голова Чана всё ещё лежала у него на бедре. Придавленное ухо уже горело, но Чану не хотелось шевелиться. Одной щекой он чувствовал тепло нагретой ткани, а другой — лёгко приложенную ладонь и вязаные узоры, выводимые пальцами.       У Минхо всегда были грубые руки, поэтому он старался не дотрагиваться лишний раз, но за несколько лет Чану удалось убедить Минхо, что любые его касания действительно приятны. После этого Минхо часто трогал лицо Чана. Отчего-то именно лицо: перед сном он всегда долго скользил подушечками и костяшками по ровным чертам и складкам, часто заставляя улыбаться. Только сам он не улыбался в ответ — только всматривался ещё внимательнее и жадно хватал взглядом каждое изменение. Чану неизменно становилось неловко, поэтому он сразу лез целоваться, а Минхо неизменно брыкался, отмахивался и вопил: «Ну нет же, ты всё испортил».       Минхо весь был немного странным.       Они даже на третье свидание пошли не в кафе или кино, а в автомастерскую его друга — Джисона. Из извинений Минхо хватило только на торопливое «там срочно, но интересно, так что свидание не испорчено». Не то чтобы дело оказалось настолько срочным, что потребовало сорваться с набережной почти на окраину города, но свидание действительно не было испорчено. Чану повезло наблюдать ласковое обращение Джисона с машинами и Минхо с чёрной полосой под носом, о которой он, конечно, не знал. К вечеру в мастерскую и вовсе завалилась небольшая полутрезвая компания, и Минхо перезнакомил Чана со всеми близкими друзьями.       И Чан знал, что в этом не было никакого легкомыслия: Минхо для себя всё уже решил.       Это он сам переживал.       Чан долго не понимал, что чувствовал. Просто не мог сказать самому себе, кто для него Минхо: друг, чудаковатый знакомый, возлюбленный? Чану ужасно хотелось выбрать всё и сразу, но так ведь не должно быть. И как же глубоко впиталась эта неопределённость: Чан только с пятого раза осознал, что Минхо не шутил, когда называл их встречи свиданиями. Только когда Минхо поцеловал его, прижав к бортику на смотровой площадке. Сам потянулся ближе, ненадолго уткнулся в губы растерянного Чана и не заметил, как вымазал воротник куртки в мороженном: чёрная кожа разошлась на молочные трещины.       — Ноги затекли, — нарушил тишину Минхо.       Он потянул Чана ближе к изголовью, сам завалился на подушки и положил его голову себе на плечо. Сначала для вида сжал горло локтём, но быстро отпустил и хмыкнул.       — Ужинал? — спросил он.       — Да, — Чан замялся всего на секунду, но этого хватило, чтобы Минхо понял.       — Врёшь.       Он всегда так. Минхо обладал удивительной проницательностью именно по отношению к Чану. Это пугало, но точно объясняло, почему он понял всё с самого начала. Минхо будто не видел его, а знал и чувствовал. Хотя, если смотреть со стороны, Минхо казался даже не человеком, а скорее камнем, которому чуждо всё людское — в особенности душевное. Но внутри него жил, переливался и светился невообразимый мир. Чан никогда не мог описать это, но точно понимал, что Минхо ощущал его глубже, чем кто-либо вообще был способен. Вероятно, поэтому ему всё стало ясно уже тогда, когда он нашёл глазами Чана, согнувшегося пополам от смеха. Окликнул, гневно возмутился и совершенно без стеснения заставил дать номер перед тем, как скоро исчезнуть.       Минхо был словно наваждение. Первое время он появлялся из ниоткуда, хоть и казалось, что он всегда был рядом, и пропадал в никуда, будто его и не существовало вовсе. Появлялся горячим свинцом под кожей и исчезал фантомной болью.       — Не взял с собой еду? — попытал удачу Минхо.       Чан виновато помотал головой, насколько ему позволило положение.       — У меня только консервы остались. Хотя, может, найдёшь рамён.       — Потом. Я только приехал, и я соскучился, поэтому уходить никуда не собираюсь.       Минхо наверняка кривился, хоть Чану и не видно: он только чувствовал, как в макушку упирался подбородок. В висок и челюсть отдавался замедленный ритм биения сердца — Чан иногда шутил, что ему достался полуживой парень, но на деле переживал, не случится ли что-то серьёзное. По всем показаниям сердце у Минхо работало абсолютно исправно, поэтому он говорил, что всего навсего не торопился умирать и экономил запас ударов.       Чан перекинул руку через живот Минхо и вжался посильнее. Тот недовольно закряхтел, но не сдвинулся. Он вечно притворялся несносным пубертатным подростком на семейном празднике, которому претило здороваться с бесконечными родственниками: будто Чан — тётушка по линии жены брата отца, которую он видел второй раз в жизни и успел возненавидеть за крепкие объятья при встрече.       Но на самом деле Минхо был первым фанатом крепких объятий.       Он однажды случайно проболтался об этом во время ссоры. За всё время у них случилось всего несколько разговоров на значительно повышенных тонах, и оттого такая крохотная мягкая фраза, выпаленная в гневе, заставила Чана замолчать. Минхо и вовсе не заметил, что сказал, и ему нужно было время договорить, чтобы остыть, поэтому он не сразу заметил удивлённое лицо Чана. А когда наконец увидел, что что-то пошло не так, переспросил и глупо заморгал после ответа.       — Надолго останешься?       — Знаешь, я бы вообще вернулся жить сюда. Чаще быть вместе, всегда спать вместе, доставать тебя. Я скучаю, — тоскливо пробормотал Чан и вздохнул: — Но работа. Завтра утром уеду.       — Хорошо. Не хочешь спать? Устал ведь, — констатировал Минхо.       Он почти неаккуратно спихнул голову Чана с плеча и начал вставать, чтобы расстелить постель. Потом несколько раз больно толкнул Чана под мягкий бок, чтобы выгнать с кровати, и стянул лоскутное покрывало. Слои подушек покосились и рассыпались, одна из них глухо упала на пол.       Чана забавляло смотреть, как нелепо Минхо справлялся с хозяйством. Иногда казалось, что, если оставить дом на него, уже через пару дней от старого мягкого уюта останутся только проглядывающие кусочки былого порядка и удобной системы. И всё же Минхо как-то справлялся. Удивительно, неидеально, со злобным выражением лица, но иногда дом даже блестел. Местами.       Минхо забросил скомканное покрывало в угол, быстро залез под одеяло и широко раскрыл руки, всем телом потянувшись к Чану. Так он стал похож на котёнка. Маленького, осиротевшего. Котёнка, который жалобно и восторженно впивался взглядом в каждого прохожего и мягкими коготками — в каждого приласкавшего. Минхо не часто так делал, на самом деле. Почти никогда не лез первым, но иногда строил презабавный вид, когда ждал, пока Чан наконец додумается сделать хоть что-нибудь. Сейчас он нечаянно засмотрелся, и Минхо начал хмуриться. Уже почти собрался скрестить руки на груди, но Чан успел завалиться рядом и уткнуться в шею. Минхо положил ладонь ему на висок. Он никогда не гладил по волосам, потому что считал это глупым — только укладывал руку на голову и прислушивался, наверное. Сложно сказать, что именно он делал, но это всегда необъяснимо успокаивало. Минхо будто останавливал время своим спокойствием, и единственным счётчиком выступало сонливое биение сонной артерии.       — Хочешь рассказать что-нибудь? — устало спросил Минхо после зевка.       — Я бы тебя послушал.       — У меня ничего нового, ты же знаешь.       — Мгм, — расстроенно, но смиренно кивнул Чан. — Может, что-нибудь из старого?       — Я не буду поддерживать твоё желание жить прошлым.       Чан знал, конечно. Минхо всегда так делал — не участвовал в том, что считал неправильным. Не ввязывался в глупые драки, не употреблял ничего крепче любви, не молчал, когда было что сказать. А ещё Минхо жил настоящим. Только так: никаких сожалений и грозный взгляд, если кто-то начинал лезть во что-то прошедшее и закончившееся. У Минхо в галерее не было фотографий, и он никогда не доставал альбомы с нижней полки стеллажа. Они оба с нежностью хранили воспоминания, но из них только Чан любил вытаскивать особо яркие и тёплые кубики и стирать с них пыль.       Они были разными. Не противоположностями, а будто из разных реальностей, существующих по неодинаковым правилам. Это было первым, что отметили близкие Минхо, и вторым, что не сразу поняли друзья Чана.       Минхо считал своим счастливым числом двадцать восемь, а Чан ненавидел цифру три. Минхо любил водить машину, а Чан наизусть знал функционал программы для монтажа. Минхо считал кладбища красивыми, а Чан мечтал о загородном доме.       Они были настолько разными, что не дополняли друг друга, а создавали вокруг себя отдельный мир, залитый парадоксами и чувствами.       — Минхо, — коротко позвал Чан и задрал голову, чтобы оставить на шее и линии челюсти ленивые поцелуи, исполненные слёз.       — Не надо.       — Я люблю тебя.       Минхо вздохнул, отвёл взгляд и поднял лицо. Чан понял, что он тоже собрался сказать три слова. Всего три слова — и кости раскрошатся ножевыми чувствами, глаза затянутся холодной слепотой, горло разрежется нерождённым криком.       — Чан… — начал говорить Минхо. А Чан начал считать. — Меня больше нет.       Раз, два, три.       Всего три слова — и суставы вывернулись, швы лопнули, жизнь остановилась.       Снова.       Жизнь Чана остановилась ещё давно — вместе с последним вдохом Минхо. Они умерли вместе, как и пообещали. Только Минхо умер телом и остался душой в сердце Чана, а от Чана остались ненужное тело и прах души. Один погиб в момент, когда столкнулись две машины, а второй — в реанимации, когда к нему вышел врач.       Он тоже сказал всего три слова.       «Мне очень жаль».       Минхо считал своим счастливым числом двадцать восемь — и погиб в аварии двадцать восьмого января, а Чан ненавидел цифру три — и все вокруг говорили ему только по три слова.       — Мне больше нравилось, когда мы оба молчали об этом, — бесцветно усмехнулся Чан.       Какая-то его часть смирилась — самая мёртвая из всех. Она заставляла смотреть в глаза Минхо-воспоминанию и понимать, что его больше нет в живых. Но в пепле оставался кусок сердца, который позволял забываться хотя бы на несколько часов: видеть, как Минхо забивался в крохотную комнату на чердаке, когда ему было тяжело. Чувствовать, как Минхо клал ладонь на макушку Чана, когда он сильно уставал. Знать, что сердце Минхо не остановится, как бы медленно оно не билось под щекой, когда Чан лежал головой на его груди.       Минхо поцеловал его в лоб и тихо попросил:       — Оставь меня, пожалуйста.       Потом он медленно, нехотя встал с кровати и подошёл к окну.       Опёрся на руки.       И теперь неотрывно смотрел на кладбище.       — Выключи свет, — Минхо обернулся, посмотрел в глаза и добавил: — Ты зря тратишь электричество.

Окно, в котором всегда горит свет,

потому что оно выходит на могилу любимого.