Руневские в ковиде и вокруг него

      С самого утра у Руневского болела голова. Хотя по утрам в воздухе прохладно и пряно пахло осенью, августовская жара еще не спала, и даже дом успевал прогреться так, что к вечеру превращался в душную печь. Иногда по небу ходили предгрозовые тучи, и тогда все семейство высыпало в сад, гадая, польет ли по-летнему теплый дождь, но чаще приходилось спасаться кондиционером и мороженым, за которым Алина с Лизой и Димой ездили к соседке. Добродушная женщина делала его на дому и каждый раз умиленно показывала, «какой» она знала Лизу, отмеряя от пола такое расстояние, в которое мог уместиться только котенок. Лиза, прекрасно помнившая о своем возрасте, в этом сомневалась.       Впрочем, в доме редко выдавались спокойные минуты. Что-то падало, разбивалось, терялось, приезжали и уезжали гости, по мощеным дорожкам грохотали велосипеды, хлопали двери. Хотя Александр Константинович все еще называл этот дом «поместьем» по старой привычке, обстановка больше напоминала людские комнаты в бывшем имении. — Мышка моя, ты соревнуешься с вентилятором? — уточнил Руневский, отрываясь от книги. Мимо него в который раз пробежала Лиза, всплескивая руками и хлопая полами юбки. Каждый раз, как она пробегала из комнаты в комнату, Александра словно обдавало ветром. — Пап, это не смешно! — она остановилась в опасной близости от каминной полки, — Я не могу найти свое платье. Дядя Юсупов приедет через полчаса, мы должны быть на награждении… Алина, где мое платье?       Она снова пронеслась мимо, даже не договорив, на этот раз — в сторону лестницы, и взбежала по ней так быстро, будто в самом деле умела летать. Руневский поморщился, возвращаясь к чтению: голова у него все еще болела. — Алина, грибы подгорели! — Дашков едва не врезался в Лизу и перегнулся через перила, пытаясь заглянуть в кухню. — Я знаю, у меня не восемь рук, — Алина тут же появилась из кухни, оглядываясь: Лизу она слышала, но не могла найти, — Твое платье на гладильной доске. Гладильная доска на веранде, туфли на полке в прихожей, прихожую ищи сама.       На этот раз Алине не потребовалось кричать, чтобы Лиза тут же выбежала из комнаты. На бегу она чмокнула отца в щеку и съехала по перилам вниз, устремляясь сначала на веранду, а потом — в прихожую. — Спасибо-спасибо-спасибо, ты самая лучшая, — девушка описала полукруг вокруг Алины, ласково взяв ее за руки, и тут же выбежала вон. В дверях Лиза торопливо обернулась, — Грибы подгорели! — Да знаю я, — буркнула Алина, возвращаясь в кухню, — Руневский, почему вы мне никаких способностей не передали?       К счастью, Александр Константинович этого не услышал.       С тех пор, как он пригласил Алину быть няней для только родившейся Лизы, в доме воцарилось хоть какое-то подобие порядка, пусть и перевернутого с ног на голову. Алина успокаивала юную Елизавету Александровну, несколько раз Руневскому приходилось успокаивать Алину (например, когда обнаружилось, что у малышки разные глаза и такой же, как у отца, тонкий нюх — поэтому она, видимо, и закатывала истерики), но в целом все шло своим чередом за редкими исключениями. Пожалуй, на Алине держалось все их небольшое семейство. Она была первой, кто осваивал новые изобретения, влипал с ними в неприятности, но не опускал руки. Руневский считал себя скорее консерватором, а Дашков и вовсе пытался не признавать прогресс, пока он не обрушивался на его голову. — Пап, какой аромат лучше — хвоя или апельсин?       Снова хлопнула дверь — Лиза влетела в комнату и взбежала по лестнице, держа в одной руке платье, а в другой — пару туфель. Дашков покачнулся, когда этот небольшой цветастый ураган промчался мимо него в свою комнату, не забыв хлопнуть дверью так, что дом содрогнулся. Несмотря на собственные чувствительные ушки, Лиза производила столько шума, будто была не вампиром, а борцом сумо. — Оба отвратительны, — отозвался Дима и поспешно отошел от двери: его мнение насчет духов дочь успешно игнорировала, оправдывая тем, что «ну не все же настолько чувствительные», — Мышка Александровна, зачем тебе духи? — Очень важное, — крикнула Лиза из комнаты — видимо, наносила помаду, поэтому говорила урывками, — Мероприятие! Все должны знать, что я… — снова пауза, — Выгляжу лучше всех. — За это можешь не переживать — Юсупов не позволит, чтобы кто-то выглядел лучше него, — буркнул Дашков себе под нос, спускаясь.       Для него лето было ужасным временем года — сад оглушающе пах цветами, из леса тянуло травами так, что в висках поселялась тупая боль, а жара, казалось, делала все эти запахи еще сильнее и явственнее. Руневский когда-то раздобыл для него прищепку, вроде тех, что были у пловцов, торжественно прицепил на нос и изводил насмешками еще неделю, пока Дашков не снял ее добровольно. Впрочем, позже он говорил, что эта неделя была самой лучшей в его жизни. — Па-а-ап, я все слышу! — рассмеялась «Мышка Александровна» и вдруг высунулась в окно, придерживая корсет платья обеими руками, — Едет! Едет! Алина, застегни мне платье!       Александр вздохнул и захлопнул книгу. Последний раз Лиза превращала сборы в такой бедлам, когда готовилась к защите диплома — уже десятого за последние сто лет. Руневский называл это «маленьким хобби» и не осуждал: всё лучше, чем методы Юсупова, который однажды научил Лизу курить и после этого на полгода стал персоной нон-грата в их «поместье». Правда, полгода спустя Лиза призналась, что вышло всё наоборот, и Юсупов снова стал не желанным, но приемлемым гостем. Вместе они парили на веранде и клятвенно обещали бросить лет через пятьдесят, если не изобретут что-нибудь поновее. — В этом доме кто-нибудь может разговаривать нормально? — пробормотал Руневский и тут же вздрогнул от холодных ладоней на плечах. Дашков перегнулся через спинку кресла, холодные пальцы переместились на виски, и тут же стало легче, — Господин Дашков, вы пришли меня прикончить? — Не рычи, вампирушка моя, а то кого-нибудь покусаешь, — Дима успокаивающе провел носом по его шее, едва не рухнув через кресло, — Лиза скоро уедет с Юсуповым, Алину отправим к соседке и будет тебе счастье. Дочитаешь свои «Сумерки» спокойно.       Александр фыркнул, убирая книгу подальше. От демонизации вампиров люди перешли к их обожанию — такому странному, что теперь над книгами о них хотелось не смеяться, а плакать. Хотя и смеяться тоже: от нелепости и неловкости происходящего. — Не вижу никакого счастья в том, что Юсупов все еще возится с моей дочерью. Я, знаешь ли, рассчитывал, что ему надоест лет через десять… — Руневский вздохнул, почувствовав, что Дима ткнулся ему в плечо и замер так, — Что, все-таки апельсины?       Дашков кивнул, но идиллии не суждено было свершиться — по крайней мере, не в ближайшие полчаса. Теперь не только Лиза услышала, как зашуршал гравий на подъездной дороге и с предупредительным писком разъехались ворота. Тут же на верхнем этаже хлопнула дверь, и с лестницы медленно спустилась Лиза — на этот раз съезжать по перилам она себе не позволила. Подол красного платья струился по белым ступеням, будто водопад свежей крови; несмотря на предвкушение, ясно написанное у нее на лице, Елизавета Александровна никуда не торопилась. — Елизавета Александровна, вы готовы? — секундами позже в прихожей появился Юсупов: улыбнулся Алине, отдал ей совершенно ненужный зонт и остановился у дверей в гостиную, — А у вас все так же скучно… Здравствуйте, Руневский, и не надо на меня так смотреть. — Пап, — Лиза подошла ближе, придерживая подол платья, и улыбнулась обоим родителям, — Все будет хорошо.       Александр никогда не сомневался, но жара, головная боль, вечерний бедлам и подгоревшие грибы (в конце концов) поселили внутри какое-то странное ощущение, похожее на предчувствие. Руневский старался его отогнать; они вышли на веранду, и от вечерней прохлады, запаха яблок и осени ему стало чуть легче. Ничего не должно случиться. Юсупов всегда выводил «Мышку Александровну» в свет, сопровождал на ее собственных событиях (защиту шестого диплома вампирское общество еще не скоро забудет…) и возвращал обратно целой и невредимой. — Юсупов, я доверяю вам свою дочь, — хмуро напомнил Александр, — Если с ней хоть что-нибудь случится, обещаю, скучно вам не будет. — Успокойтесь, Руневский, вам едва двести исполнилось, а ведете себя на все пятьсот, — Юсупов фыркнул и вынул тонкий серебристый вейп. Дашков закатил глаза — если у Лизы хватало почтения к родителям, чтобы не делать этого в доме, Феликс плевал на все это с Исаакиевского собора, — Елизавета Александровна, нам пора!       Машина с тихим шорохом выехала с парковки, пискнули и захлопнулись ворота, и не осталось ничего, кроме тонкого и химического запаха апельсинов.       Елизавета Александровна курила в приоткрытое окно, с деланным безразличием наблюдая за тем, как позади оставалось темнеющее небо, а впереди открывался розовый-розовый закат с светлой, почти белой кромкой. Наконец, она не выдержала. — Дядя Феликс, ну расскажите же, кто там будет? Будут Столыпины? — она нетерпеливо повернулась к нему: подаренные им же на столетие сережки подпрыгнули в ушах. — Любопытство кошку сгубило, — усмехнулся Юсупов. — Ну я ведь не кошка! — Лиза склонила голову набок, принимаясь смотреть то желтым, то зеленым глазом, — Расскажите, а то я умру от нетерпения раньше, чем мы доедем. — Будут, несносная девочка, — с притворным недовольством пробормотал Феликс, и они оба рассмеялись. Елизавета Александровна откинулась на спинку сиденья, тихо смеясь и поспешно поправляя собранные в узел позади волосы. — Я знала! А кто еще, кто еще? Не отстану, пока не расскажете! — Граф Витте, но это пока что большой секрет, — Юсупов покосился на девушку и самодовольно улыбнулся: ему, похоже, доставлял удовольствие тот факт, что он мог хранить этот секрет и раскрывать другим, только если захочет, — Лучше расскажи мне, где ты достала такое чудесное платье? От одного взгляда клыки чешутся. — Любопытство кошку сгубило, — передразнила Лиза, но по глазам видно было, что комплимент ей понравился.       Балы и вампирские сборища за сто лет не слишком изменились. Платья стали современнее, больше не было официантов, подносивших напитки, никто не играл в вист или преферанс, кареты не перегораживали подъезд, но люди остались прежними. Лиза подала руку какому-то бывшему князю, поцеловала в щеку знакомую графиню и вместе с Юсуповым пробралась на свое место, все еще оглядываясь в поисках знакомых лиц. Церемония награждения началась.       Лиза любила такие события за то, что происходило после официальной части. Люди тут же разбивались на кружки, в которых, как это было раньше, спорили и обсуждали все, что происходило в мире. Лиза оказывалась в каждом из таких — иногда слушала, иногда говорила, перебегая к другому, как только становилось скучно. Юсупов больше смотрел. — Те дамы в углу обсуждают тебя, — шепнула Елизавета Александровна и потянулась к бокалу с шампанским, но Феликс ловко отвел его подальше. — Как это пошло и скучно, — он бросил быстрый взгляд в сторону «тех дам», на которых кивнула Лиза, махнул кому-то рукой и кокетливо улыбнулся, — И что говорят?       Елизавета Александровна фыркнула, все-таки забирая бокал, и принялась пересказывать. Дамы были из числа новообращенных, которые обычно не появлялись на «семейных» сборищах бывшего дворянства, но приходили в свет, когда их звали. Юсупов их не любил, но послушать было интересно. Любопытство, пожалуй, их объединяло — этим, как и парой других современных привычек, Лиза заразила Юсупова еще очень давно. Помогало разгонять скуку вечной жизни.       Вечер уже подходил к концу: кружки спорщиков затихали, кто-то уезжал, кто-то прощался, оставляя обещание обязательно заехать в гости, как будет время. Елизавета Александровна скучающе прислушивалась то к одному, то к другому разговору, когда услышала знакомые шаги за спиной. — У меня тоже для тебя есть новости, но сначала прекрати пить эту гадость, — Юсупов попытался отобрать у нее шампанское, — У тебя появились поклонники. Тем господам позади не дает покоя твое платье… — Платье и только? — Лиза покорно отдала бокал и взяла Феликса под руку, делая вид, что просто хотела пройтись. — Больше ничего не различил, — Юсупов пожал плечами.       Елизавета Александровна прислушалась, стараясь услышать среди сплетения голосов именно те, о которых говорил Феликс. «Она…» — Лиза вздрогнула и повернулась в ту сторону, но тут же сделала вид, что просто хотела кого-то рассмотреть, — «Красное платье, это она». К горлу подкатила странная тревога, похожа на предчувствие — девушка вслушивалась, однако не могла больше различить ни слова, и это почему-то пугало. Елизавета Александровна обернулась на Феликса, но он будто ничего не заметил. — Я пойду покурю, — торопливо пробормотала Лиза и выпустила его руку. Ей показалось, что в зале стало душно.       «Просто жарко сегодня» — спускаясь к парковке, она пыталась успокоить это странное ощущение внутри, — «И папа с утра волновался, а когда он волнуется, то весь дом сходит с ума». Девушка тихо рассмеялась, вспоминая то особенное выражение лица Руневского, которое появлялось у него всякий раз, как Юсупов объявлял, что хочет взять Лизу с собой на какой-нибудь прием. — Все будет хорошо, — повторила она сама себе, — Все уже хорошо.       И тут же в плечо ее что-то укололо, а на губы легла ледяная жесткая рука, не позволив вскрикнуть от неожиданности. Лиза не успела понять, что случилось, как перед глазами потемнело. Клатч выпал рук, вмиг оказавшихся ватными, ноги подкосились, но Елизавета этого уже не почувствовала. Пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, она проваливалась все глубже в холодный и бездонный мрак.       Лиза не возвращалась так долго, что Юсупов подумал, что успел потерять ее среди гостей. Он оглянулся и вздохнул, посматривая на часы — становилось слишком скучно. Пора возвращаться. Феликсу показалось, что красное платье мелькнуло где-то в другом конце зала — он устремил туда свое внимание и как можно четче произнес: — Елизавета Александровна, нам пора.       Ответа не последовало. То, что он принял за красное платье, оказалось какой-то дамочкой с такого же яркого цвета сумкой. Феликс вздохнул и обернулся в другую сторону, чувствуя себя идиотом, говорящим с самим собой. Могла ли Елизавета заболтаться и не услышать? — Елизавета Александровна! — чуть громче. Никакого ответа, нигде нет красного платья, будто она не возвращалась, — Лиза!       Юсупов встревоженно обернулся. Она должна была услышать — в последний раз он почти выкрикнул это так, что испугал какого-то молодого вампира. Липкий страх подкатил к горлу; стало почти плевать на приличия. — Лиза, Лиза, Лиза, — позвал Феликс, обходя зал: ее нигде не было. Как, впрочем, не было и тех странных людей, которые обсуждали ее платье. Юсупов вдруг понял, что совсем не знал их: такое могло случиться, только если их обратили вчера, но думать об этом было некогда, — Лиза!       Феликс выбежал на лестницу, а затем на пустую парковку. Вечерняя прохлада показалась ему удушливой и неприятной. Корявые темные деревья размазывались, мешались перед глазами; стало холодно и жарко сразу. — Лиза! — позвал он, и эхо повторило его голос несколько раз, как будто глухо смеялось, — Мышка! Мышка!       Руневский проснулся от того, что Дашков потряс его за плечо. В комнате было светло — Александр сощурился, закрывая глаза рукой, перевел взгляд на часы и поморщился: три часа ночи. Вечером он никак не мог заснуть; будить же его посреди ночи казалось Александру издевательством. Руневский повернулся и хотел спросить, какого дьявола происходит, но вдруг заметил, что Дима торопливо одевался. А через секунду он сам услышал, почему.       Кто-то изо всех сил трезвонил в звонок и колотил по воротам так, будто хотел их снести.       Вечернее предчувствие вернулось с новой силой — Александр набросил халат, сбежал по лестнице и едва не врезался в Юсупова, когда отпирал дверь. Его макияж поплыл, волосы растрепались, а на искривившемся лице была явно написана истерика. Руневский отступил на пару шагов. — Что случилось? — спросил он, стараясь казаться спокойным.       Феликс отчаянно силился что-то сказать, но у него не выходило. Дашков подошел ближе, невольно принюхиваясь: чужие духи и шампанское; совсем не пахло кровью. Юсупов пробормотал что-то неразборчивое и закрыл лицо руками, издавая все больше нечленораздельных звуков. — Что случилось, Юсупов? — прорычал Дмитрий. Он с силой отнял руки Феликса от лица и дал ему пощечину, — Прекращайте истерить!       Руневский молча смотрел на это, сжимая в пальцах край халата. Он заметил кое-что, что одной страшной мыслью пульсировало в голове: Юсупов приехал один. — Где моя дочь? — одними губами спросил он. Голос не подчинился. Александр смотрел на Феликса, который, казалось, успокоился от пощечины и смог сделать несколько глубоких вдохов. — Лиза… — он вдохнул снова, нервно кусая губы и пытаясь спрятать дрожащие пальцы, — Лиза пропала.

***

      Когда Лиза смогла открыть глаза, тяжелые и горячие, то сначала ничего не увидела. Рука противно немела, и от нее по всему телу шли покалывающие мелкие волны. Во рту было сухо. Она через силу шевельнула здоровой рукой, но больная дернулась за ней — видимо, руки были связаны. Лиза дернула еще раз и скривилась от боли, зашипела, выпустила клыки. И тут же замолчала — услышала шаги и странный мерзкий запах.       Только присмотревшись, она поняла, что свет в комнате все же был — тусклый и белый, шел из решетчатого окна над головой. Пахло сыростью. Подвал.       Кто-то подошел к ней и остановился. Лиза сощурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но потом поняла, что человек был в маске. От него резко и странно пахло настойкой из трав, которые Лиза не могла различить. Она кое-как отвернулась, стараясь не дышать смрадом подвала и травяной мутью, и вся сжалась внутри. Лиза чувствовала, как в животе у нее что-то дрожало.       Но мужчина заговорил, и у него оказался бархатный, чарующий голос. — Елизавета Александровна Руневская?