Forgive me. (Сборник)

      — да-да.. ага.. ну что вы, это не доставляет мне проблем, — с другой комнаты слышался мужской голос. В какой-то степени прокуренный, но знакомый и даже родной. Это был Дэвид, с которым очередной раз договаривалась мать Саймона, чтобы он побыл с ним некоторое время. Из-за диагнозов парня его практически нельзя было оставлять одного. При первой же возможности он пытался навредить себе и поэтому он злился, когда мать отправляла его к знакомому. Можно ли сказать, что это семейный друг? Наверное. Саймон всегда немного злился, когда мама сообщала, что уходит на какое-то время, ведь это значило, что снова не будет никакого уединения с собственными мыслями. Неважно, что он был уже совершеннолетний. Это не отменяло того факта, что он может сделать что-то плохое в свою сторону. Лезерхофф особо его не трогал, просто иногда заходил в комнату с попытками поболтать. С неудачными попытками. Пару раз Хенрикссон, конечно, вел с ним диалог и один из них был даже длинный, ведь они начали обсуждать музыку и вкусы. На удивление он совсем мало знал про Дэвида, про его жизнь, то, чем он занимается и про его шрамы на теле. Да он и не стремился об этом узнать. (Может зря?) Как-то раз парень поинтересовался у матери о нем, но та лишь отмахнулась, что в его жизни не происходило ничего особенного, что было чистейшей ложью, ведь ее выдавало смятение на лице. Но в итоге она закончила тем, что если Дэвид захочет, он сам расскажет часть. (Почему они вообще были знакомы?)

Все было сейчас неважно.

Хенрикссон сидел на кровати, повернувшись спиной к двери, ведь он ее запер. Да и так он лучше фокусируется на своих мыслях и действия. Держа тонкое лезвие кончиками пальцев, которое он прятал в самом дальнем углу своей комнаты, чтобы мама никогда бы и не подумала, что оно там, парень проходился по своим рукам, что пережили все, что только можно. Голос на фоне все еще был, хотя Саймон не так сильно обращал внимание на него, как ранее. Раны были все глубже, красные полосы, ранее будучи белыми, заполнялись кровью, образовывая капельки, что в некоторых местах начали стекать по руке. Кожа с каждым надрезом расходилась больше, ему было сложно остановиться, после выдержки в несколько недель. Хенрикссон уже не понимал, наслаждается он или ему больно. Или наслаждается болью? Без разницы. Щипало с каждым новым порезом все сильнее, а из-за притока крови к ранам почувствовалась пульсация. Саймон вовсе не думал о том, как еще несколько дней будет ныть рука, а засохшая кровь неприятно цепляться за одежду. Раньше у него не было такого пристрастия к самоповреждениям, он заглушал боль сигаретами, что так же помогали ему расслабиться. Или же слишком горячим душем, а также       — Саймон. Послышался голос даже не за дверью. А дверном проёме. Не злой, не шокированный или раздражённый. Скорее.. опечаленный. Тело Хенрикссона сжалось, он не осмелится повернуться, прижимая раны рукой, что совсем недавно бросила лезвие. Он чувствовал тяжелый взгляд Дэвида на себе, как Саймон мог не услышать? Давно он тут стоит? Он и позабыл о таком страхе, когда сердце колотиться, а тело млеет от ожидания.       — ты что-то хотел? — спросил парень, будто бы не он только что разрезал свою кожу, как лист бумаги. —       я давно тут стою, — почти читая вопрос парня в голове и отвечая на него, Лезерхофф не сводил глаз. Он опирался о дверной косяк, но теперь направлялся к Саймону, а тот в свою очередь старался прятать руку.       — ты можешь ее не прятать. Я все видел и даже успел взять аптечку, ибо не думал, что ты настолько увлечён. Хенрикссон все еще был испуган, в какой-то степени. Это явно не то, чего он хотел. Дэвид опустил свой взгляд на теперь открытую руку того, с горечью изучая насколько все плохо. Он аккуратно потянулся к его руке, останавливаясь и дожидаясь, пока Саймон поддастся вперед, в знак согласия. Аптечка представляла из себя небольшую коробочку, в которой лежало все необходимое для обработки ран: перекись, вата, бинт и еще пару вещей. Дэвид смочил перекисью ватный диск, бережно и даже заботливо протирая раны Саймона. Тот же стал шипеть от боли, почти каждый раз, как вата касалась его кожи.       — знаешь, если ты думаешь, что тебе станет легче от высказываний, ты бы мог попробовать что-то рассказать мне, — было так странно видеть его таким обеспокоеным, но со старательными попытками сохранять спокойствие.       — тебе? Ты все равно не поймёшь, — было сравнимо с ножом в сердце Лезерхоффа. застыв и какое-то время подумав, он поднес свое запястье к предплечью Саймона. На его коже красовалась уйма шрамов и сложно было определить, какой откуда.       — ну.. ты когда нибудь спрашивал у своей матери обо мне? — очевидно, что спрашивал. Хенрикссон не стремился посмотреть в глаза. Они были прикованы к большому количеству шрамов на коже того. Такого он и не мог предположить, да и никогда не обращал внимания на предплечья Давида. Мать.. да, веря памяти Саймона она постоянно уклонялась от ответа на его вопросы по поводу мужчины.       — думаю, за двадцать шесть лет я повидал немало дерьма, чтобы тебя понять. Наверное, он никогда не видел его таким расстроенным. Он достал бинты и стал обматывать руку Хенрикссона, теперь об одежду хотя бы не будет цепляться. Хенрикссон не хотел произносить даже слова и он, что ли.. чувствовал вину? Что-то вроде этого. Как минимум теперь он лучше чувствовал боль. Закончив с перевязкой, он натянул рукав Саймона снова на руку, подбирая с мягкой постели лезвие. — скоро придет твоя мама. Я ей все объясню, чтобы она тебя не трогала, если она увидит бинты, — сказал Дэвид, одарив улыбкой парня. Очень горькой улыбкой. Он растрепал его и без этого спутанные волосы, наконец-то вставая и покидая комнату, естественно забирая лезвие с собой. Дверь захлопнулась, а Хенрикссон до сих пор не мог отойти от другой стороны друга их семьи. Нет, он, конечно, догадывался, что что-то не так.. но теперь, при возможности, он явно поинтересуется прошлым мужчины.