nomads: hell’s kitchen

20:07, 31.12.23 tartartae: хён ты точно не придешь? wwhjin: если бы! тут работы буквально до следующего нового года lemme_sleep: ЛОЛ ты нам очень нужен, сро-очнн wwhjin: что такое? снова чимин? justdance: он выпил всего ничего НО УЖЕ настаивает снять очередной промо тикток wwhjin: он это и трезвым делает ICANDOIT: пьяным это в сто раз хуже ICANDOIT: мы умираем ICANDOIT: ну пж пж хеееееееен jimin.jams: ЭТО ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗАЛЕТИТ В РЕКИ Отвчю lemme_sleep: видишь? wwhjin: да я хочу, но не могу! просите нашего придурка босса, а я подожду… justdance: КХЕ КХЕ tartartae: ну он вообще то есть в этом чате wwhjin: ?! notceojoon: это рабочий чат. и я его создал. wwhjin: ок **НЕуважаемого ЛИЧНО мною придурка сасэнима кима tartartae: ой там чимин упал нам надо срочно бежать всем пока хён приходи обязательно! wwhjin: предатели Честно говоря, у Джина было полное право Намджуна ненавидеть. И не чувствовать по этому поводу ни уколов стыда, ни совести. Даже в кошмарах последним отморозкам не снилось то, через какие траншеи протащила его эта компания, хотя нанимался он поначалу даже не эйчар-директором, а просто — рядовым кадровиком, проводящим собеседования и заполняющим всю сопутствующую бумажную волокиту. Его официальные обязанности и близко не стояли с действительностью, с которой он сталкивался каждый день. И да, ему совершенно точно не платили достаточно. Должны были, по крайней мере, начислять еще и за вредность (нахождение в токсичной среде с Намджуном), но — какая жалость — бухгалтерии настоящей у них не было, поэтому за нее работу выполняли сам Джин, ну и… Да, снова Намджун. Сюрприз. Их шарашкина контора являлась филиалом-отщепенцем от корейской компании, которая однажды решила, что будет расширяться на западный рынок. А для западного рынка нужен заграничный офис, чтоб все по правилам, чтоб представительно. То, что сотрудников здесь наскребали с трудом, а работы на одну душу приходилось столько, сколько в нормальных офисах выполнял целый отдел — это ничего страшного, это неважно. Вы это узнаете потом, когда подписали контракт на ближайшие пять лет. Так как Сокджин был единственным, кто не приехал сюда по рабочей визе и не прибежал в скитаниях от безработицы с новенькой гринкартой, а пришел с настоящим гражданством — и с десятилетним опытом жизни в Нью-Йорке за плечами, а значит, с офигительными знаниями местных порядков, — то его заодно приписали и ко всем юридическим делам. То есть, он буквально имел дело с законом. Незаконно, разумеется, потому что образования даже на жалкого помощника в этой сфере не имел. Он закончил захудалый колледж с жиденькой корочкой бакалавра социальных наук — профессия ни о чем. Джин никогда не знал, чего от этой жизни хотел, а с людьми вроде бы справлялся легко. О, как же он ошибался, господи… Как же. Он. Ошибался. Психология теперь и то стала куда более манящей перспективой — там хотя бы за выслушивание чужих жизненных проблем свыше часа платили сверхурочно, да и заниматься бы пришлось в основном только этим. А не миллиардом дел одновременно. Здесь ты и секретарь, и логист, и завхоз, и кадровик, и психолог, и юрист, и, кстати, все еще снова кадровик, и — ого! — держи-ка должность эйчар-директора. Выбирай что хочешь, но брать придется все. Они гордо заявляли, что они стартап уже года три, поэтому у них гибкая политика. Типа кризисы они превращают в возможности и все такое. На деле — вообще было непонятно, на чем держалась и работала эта полудохлая лошадь. Говорили, что рыба гниет с головы, но тут как бы… Не то чтобы была голова. Увольняли, как и нанимали — в неприличных количествах — каждый квартал, потому что так хотел капризный сынок учредителя и по совместительству их настоящий босс, с которым у них были конференции по видеосвязи два раза в неделю стабильно. Намджун, как исполнительный директор, сидел с ним на проводе каждый день — чутко внимал чужим указаниям, пока господин Но прохлаждался где-нибудь на Багамах. Сокджин тоже хотел на Карибы. Ну или, хотя бы, просто одни нормальные, полноценные выходные. Вот это ты размечтался, дружочек! И это они еще говорили, что в Корее рабочая культура строится на хроническом нарушении нормативов. Сначала все было не так уж и плохо. Тем более, обещания бесплатного кофе и снеков, а так же расположение на юге нижнего Манхэттена — всего-то в часе езды на метро от его маленькой квартирки в Бруклине — очень даже прельщали. Потом оказалось, что этот бесплатный кофе по утрам нужно варить ему самому, потому что никто кроме него (и Юнги, когда Сокджин уж совсем заебется) этим заниматься не будет. Снеки, кстати, тоже нужно заказывать ему. И протирать столешницу на кухонном пятачке два на два с микроволновкой — тоже ему. Вишенкой на торте: офис, конечно, находился на юге нижнего Манхэттена, тут не поспоришь. Только югом этим оказался немножко не юг, а запад; низ — верхом, то есть серединой. Час езды превратился в полтора, а то и два. Сокджин устроился в Мидтаун. Прямо туда, в самое сердце района Адской Кухни, который городские власти вечно пытались облагородить, но все как-то никак. В захудалое обшарпанное здание на углу, на самый последний, четвертый этаж. Без лифта. Поднимаемся по лестнице каждый день, потому что мы за спорт. И тут бы Сокджину стоило развернуться и свалить, но инфляция и мировой кризис не щадили никого. Он-то получше многих знал, что рынок труда переполнен, да и платили здесь, на самом деле, не самые гроши — на жизнь хватало и даже отложить можно было немного. К тому же, подписанный контракт. Короче, остался не по своей воле, но как бы по своей. И сам же перманентно отхватывал последствия собственного решения. В этой сумасшедшей текучке и вечном дисфункциональном бардаке, единственным вариантом выжить оказалось плыть по течению. Подумаешь, недосып — два литра кофе, три редбулла и жить можно. Подумаешь, синяки под глазами — его здесь и так все любят, можно не стараться. Ну, кроме Намджуна, разумеется, но это у них обоюдное. И, пожалуй, единственное, в чем они друг с другом соглашались. Можно было считать, что Сокджин выиграл себе карт-бланш — никто, кроме него, Намджуну не смел перечить. Может потому, что Джин был одним из первых, нанятых в этот офис самим Намджуном. А может потому, что хоть и задрался капитально с первых дней, но все равно разбирался в своей работе хорошо. Намджун честно его терпел. По крайней мере, пытался. А что он сделает? Не уволит же. Они не смогут найти такого же дурака, согласного безукоризненно выполнять все то, что свалилось на плечи Джину. А Джин… Джин и правда зачем-то до сих пор делал — и без огромного уж раздражения по отношению к остальным. Намджун не в счет. Джин не ненавидел тупящих сотрудников, ему их было жаль — пришли сегодня, уйдут через полгода, потому что верхушка снова поменяет стратегию. Намджун постучит к нему в дверь и требовательным тоном сообщит, что они должны уволить десяток людей вот прям послезавтра. И неважно, что отработали те едва-едва. Неважно, что старались, тратили время, имели какие-то мечты. Неважно, что силы в это вбухал и Сокджин, мило им улыбаясь и описывая обилие возможностей для карьерного роста. Они улыбались ему в ответ, в глазах искрился энтузиазм. Они ничего еще, правда, не знали. Но знал — Сокджин. И чувствовал себя отвратительно, потому что всеми этими наивными несчастными, только выпустившимися и только эмигрировавшими — пользовались. Смогли здесь задержаться на постоянной основе всего пятеро (не считая его и Намджуна): амбициозный дизайнер Тэхён на позиции проджект-менеджера, не менее амбициозный и немножко повернутый на продуктивности разраб Чонгук, два лучших продавца, каждый квартал выбивающие сделки в полтора раза больше квоты — Хосок и Юнги; ну и, самое прекрасное напоследок, главный маркетолог и пиарщик, зависимый от трендов — Чимин. Чимин вообще-то был знакомым Джина еще с колледжа и он же настоял в этой конторе остаться, так что если кого и винить, то только его. Но и эта позиция понятна — примут Джина, Джин попробует нанять Чимина и обеспечить тому рабочую визу, потому что студенческая просрочилась уже три года как, возвращаться в Корею не хочется, а нелегалом быть — опасно для собственного здоровья. Как морального, так и физического. Все остальные перевелись прямиком из Сеульского филиала. Юнги был с Намджуном с самого начала, полтора года назад прибыли Хосок, Гук и Тэ. Вот и жили. Точнее — пытались. У Сокджина было много причин ненавидеть Намджуна. Реально много. Из недавних и самых наболевших — он работал вместе с ним в сочельник и на Рождество, потому что конец года, а готова только половина квартальных отчетов. За третий квартал, не за четвертый. Потом, значит, в пятницу двадцать девятого числа в шесть часов вечера Сокджин получает злополучный стук в дверь, и — ну нихрена ж себе! — увольняем второго января день в день семь человек. Нет, это не босс опять просчитался, это очередная новая траектория развития компании. Второго января. Сразу же после Нового года. В такие моменты у Джина скрипели не только зубы, но и сердце. Нет, он не был шибко сентиментальным, к тому же, не Соллаль, но — у него все же сохранились остатки души. У Намджуна, очевидно, нет. Плюсом к этим чудесным новостям: полторы недели назад они проводили Тайного Санту, и Джинов анонимный покровитель так и пожелал остаться анонимным. Не подарил ему ровным счетом ничего. Вариантов было немного: либо новенький, либо новенький, прознавший про свое увольнение, но это физически невозможно — раньше Джина такие новости узнавал только Намджун. А Намджун, хоть и являлся представителем касты конченых придурков, но все еще в болваны не записывался. По итогу: вечер тридцать первого декабря, долбаное вос-кре-се-нье, которое мы проводим в офисе — готовим приказы об увольнении, выписываем финансовые компенсации и предвещаем чужие гневные вопли послезавтра. Возможно, даже слезы. Все нормальные люди, тем временем, уже давно не на Манхэттене, а по барам с друзьями. Потому что в такое время здесь делать нечего — чем ближе к Таймс Сквер, тем больше давка из туристов, желающих посмотреть на спускающийся шар в полночь. Короче говоря, кошмар тот ещё. Бежать отсюда надо, а не на работе торчать. Нахрена он работал? Какой в этом весь был смысл? Эти вопросы возвращались к Джину подозрительно часто. В такие дни — по несколько раз. По запотевшему окну стекало плакавшее ночное небо. Туманы и дожди в Нью-Йорке были делом обычным, к которому привыкаешь если не сразу же, то очень скоро. В тяжелом воздухе кружились всевозможные запахи: бейгельная с нижнего этажа, сточные воды из-под отстающей крышки люка, жареные каштаны из тарантайки мистера Хилла, подгнившая газетная бумага из прошлого месяца, выхлопные газы, дым отопительных систем и, конечно же, сырость. Сырости, как и вечного суетливого шума, от Нью-Йорка было не отнять. И поэтому он чем-то напоминал Сокджину Сеул; Сеул из его очень далеких воспоминаний. Нью-Йорк, как и Сеул, рос вверх и страшно расползался вширь, поглощая пригородные города-сателлиты. На Манхэттене строительные компании бились за сантиметры земли там, где, казалось, построить что-то новое уже было не просто невозможно, но и незаконно. Не то чтобы Джина это особо волновало. В Нью-Йорке, как и в Сеуле, ты был незаметной каплей в разномастном море офисных клерков, банкиров, дельцов, бизнесменов, туристов, продавцов, моделей и далее, далее, далее… Ты либо смешивался с толпой, либо пытался отчаянно выделиться, выбить себе место повыше, чтобы сиять ярче. Но такой свет жил недолго, Сокджин знал. Как и горящие огнем мечты. Выигрывал Нью-Йорк у Сеула только тем, что гнил больше и заметнее — непомерное количество бездомных, безумцев, огромных жирных крыс и грязи уже давно стало одной из визитных карточек, этакий маст-хэв. Не хочешь, а получишь. Прямо как Джинова работа. Со временем внимание к этим деталям притуплялось, становилось вариантом нормы. Но не в дерьмовые дни. В дерьмовые дни Сокджин здесь задыхался. — Иди домой. Джин вздрагивает от неожиданности. Он даже не заметил, как Намджун вошел — неужели без стука? — Я постучался трижды, но не получил ответа, — Намджун будто бы оправдывается, пожимая плечами. На часах уже пол-одиннадцатого. Чудесное время, чтобы сесть в пустующий вагон метро и умотать на окраину Бруклина — в темную, холодную квартиру. Никаких баров, потому что голова и без того раскалывается, а перед глазами строчки документации плывут и выписывают пируэты. Но Сокджин не верил в чудеса. С Намджуном ничего так просто не бывает. — Неужели наш неуважаемый босс решил проявить толику милосердия к рабам божьим? — короткая усмешка, смахнутая с щеки несуществующая слеза. Намджун хмурится, поправляя соскользнувшие к кончику носа очки. Выглядит он в три раза хуже меня самого, мстительно подмечает Джин. Отличный подарок. — Иди домой, — снова повторяет Намджун. — Я сам все закончу. Солнца они давно не видели, но тут явно кое-кто перегрелся. Охренеть, и такое бывает. А Джин-то думал, что только у него нервишки пошаливают. — Даже у Гринчей бывают приступы человечности нынче, — он отмахивается. — Еще чего придумаешь? Налей-ка мне лучше ещё кофе. Тяжелый вздох. Намджун резко дергается, делая широкий шаг к его столу и склоняется над бумагами. Ладони приземляются поверх с громким хлопком, режущим по ушам. В покрасневших от усталости глазах Джин видит пронзительную, плещущуюся злость. Джин видит. И выдерживает этот взгляд. — Выметайся отсюда нахрен, — Намджун как всегда скуп на слова. Что там было про кризисы, которые стоит превращать в возможности? Пожалуй, Джин так и поступит. Потому что, пускай у него и имелся карт-бланш, но доводить Намджуна до стояния бешеного пса в канун Нового года не очень-то хотелось. Не сегодня. — Когда-нибудь ты здесь и подохнешь, — бросает Джин напоследок, накидывая себе на плечи пальто. Говорит не так, как будто ему не похрен, а просто констатирует факт. — К твоей огромной радости, — Намджун забирает две увесистые стопки бумаг и качает головой, — у меня очень хорошая генетика. Все предки — долгожители. Джин закатывает глаза. Ну-ну. Долгая и бессмысленная жизнь на бесконечной работе — это прям мечта. Увольте! Поскорее бы закончился проклятый пятилетний контракт. — Увидимся завтра, — бурчит он, включая посудомойку перед выходом. Намджун останавливается в холле. — Завтра ты тоже выходной. Что? Может, это у Джина поплыли мозги из-за переработок? Или все же у Намджуна? Это групповая галлюцинация? По-другому эту неслыханную щедрость объяснить просто невозможно. Остается только таращиться в молчаливом неверии. Намджун кисло морщится. — Подарок от Тайного Санты. С Новым годом и прошедшим Рождеством, Ким Сокджин. Джин не верит своим ушам. И глазам. И всему вообще не верит. — Ну ты и сука, — ему очень хочется Намджуна прихлопнуть, но да — до греха лучше не доводить. Он вылетает на лестничную клетку и сразу же закуривает. И идет совсем не домой, а все-таки в бар. Но не праздновать и не к компании, а в самый ближайший и дешевый. Где наливают не алкоголь, а настоящее пойло по двойной наценке. Напиться, конечно, у него не получится, но сесть и попытаться прийти в себя — вполне. Завтра же выходной. (нет) В кармане вибрирует телефон. 23:32, 31.12.23 jimin.jams: мв делуктиыным мктожлм рршли чт тврй СПНТА НРМЛЖУН wwhjin: спасибо, я уже это понял tartartae: и что он тебе подарил? wwhjin: горящую жопу конечно же justdance: ОУ АХАХАХАХ ЮНГИ АХАХАЗАХ ICANDOIT: ВЫ УДЕ???? lemme_sleep: я проспорил хоби 50 бачей блиааа wwhjin: huh? вы там норм вообще? tartartae: а нет отмена пацаны продолжаем notceojoon: я все ещё в этом чате. tartartae: ой там фейерверк сделал БАБАХ прямо чимину в лицо виу виу нам надо в больницу всем пока хён с нг призоди!!! wwhjin: … я подарю вам на соллаль билеты в дурку. в один конец ;) Он снова закуривает, потому что ноги зачем-то приносят его в крохотный зеленый закуток на окраине Адской Кухни. Городские власти очень старались принести больше природы Нью-Йорку, Нью-Йорк сопротивлялся, но она умела брать свое. Этот сквер практически всегда пустовал — иногда по ночам его пытались оккупировать пьющие подростки, но сердобольные соседи (и, скорее всего, местные бандюганы) их отсюда сгоняли. Для профилактики, разумеется. Три скамейки, расписанные всевозможной бранью, уже даже не пытались перекрасить. Куцые тонкие деревья и одна задохлая ель с битым неработающим фонтаном утопали в тумане. Два мигающих фонаря. Облезлый билборд, рекламирующий очередные сумасшедшие скидки на праздники. Тоже — заплеванный граффити. Возможно, если бы выпал снег, то оно бы смотрелось симпатичнее. Оно бы не смотрелось — Сокджин здесь бывал за время работы достаточно часто, поэтому это знал. Но еще он знал, что каждые выходные здесь играли джаз. Скрюченный полноватый старичок по имени Кев приходил сюда скорее по привычке, чем для того, чтобы хоть что-то заработать. Он был очень добрым, что весьма нехарактерно для коренного ньюйоркца, а ещё страдал деменцией, поэтому знакомились они каждый раз по-новому. Кев не помнил, что делал даже вчера, но всегда, как по расписанию, появлялся в этом сквере. Приносил магнитофон с партиями клавишных и струнных, а сам играл на саксофоне. Он и сам, кажется, не знал, что играл — за него это делали закоченевшие пальцы, доказывая силу моторной памяти. Сокджину всегда очень хотелось добавить скрипку. Ему даже как-то думалось принести свою собственную; ту самую, что уже много лет пылилась в коробке в шкафу. Он забывал об этой дурости сразу же, как только отсюда уходил. До следующего раза. Чего Джин боялся, он и сам не знал. Знал только, что пытаться возвращаться к тому, от чего ушел много лет назад — это ужасная идея. Ничего хорошего из этого не выйдет. А вот послушать музыку в забытом всеми закутке — это нормально. За это никто порицать не будет. И он сам в том числе. У джаза всегда было много настроений. Сегодня Кев играл печаль. Поговаривали, что если внимательно прислушаться к городу, то можно услышать его настоящий голос. Сокджину всегда казалось, что Нью-Йорк до того долго лаял на прохожих, что давно охрип и потерялся в безумной какофонии пустой суеты. А там, где полный хаос, единственный звук отличить уже невозможно. И бессмысленно. Но скрипку с Кевом все-таки было бы здорово услышать. Ему бы подошло. Сокджин зажигает третью сигарету и прикрывает глаза. Полноценный дождь уже давно измельчился в косую морось. Воздух ложился громоздким пластом на грудь, давил. В голове шумело — он не опьянел, но смог отогнать боль. И раздражение по поводу Намджуна. Черт, если бы ему снова не напомнили… Пофиг. Пофиг. Что там? Дисплей показывает 23:55. Где-то вдали уже час как хлопают фейерверки. Совсем скоро Кев доиграет, закончив этот год последним аккордом. Прошел и ладно. Ничего не изменилось. Никаких итогов и результатов. Звание Адской Кухни его работа все ещё отбивала. А ничего другого… У него и не было. Ну да, иногда Чимин вытаскивал его пропустить по стаканчику. Иногда это был Тэхён с Чонгуком. Или Юнги и Хосок. Или — все вместе. В целом, за это время они неплохо так притерлись друг к другу. Наверное, просто смирились, что до самого конца останутся в одной лодке, вот и всё. К переливчатому саксофону и бэку из клавишных и струнных внезапно прибавилось что-то новое. Что-то извне. И оно должно было оказаться инородным, но оно таковым не являлось. Недостающий кусок пазла. Тонкий, балансирующий на грани, звук. Скрипка. Сокджин открывает глаза. Пробегается взглядом по сторонам, оборачивается. И натыкается взглядом на Намджуна. Ну конечно, действительно. Тут можно даже не удивляться, но дух все равно почему-то захватывает. Наверное потому, что это была самая главная причина, по которой он ненавидел Намджуна. Намджун всегда делал то, чего Джин сделать не мог. И в Намджуне — все еще просматривались остатки надежды. Той самой, которую Джин когда-то давно потерял. И как бы Джину ни хотелось, Намджуна он знал чуть больше, чем просто бесящего исполнительного директора. Они жили в одном доме, на одном этаже. По соседству. Это вышло случайно. Они и понятия не имели до недавнего времени, пока не пересеклись в кофейне напротив. Джин обычно в кофейни не ходил, кофе можно и дома сварить, так дешевле. Но тогда почему-то захотелось. Намджун там покупал зерна им в офис — единственное, чем не затаривался Джин. Он знал, что Намджун любил читать. Он много курил, пил только определенный кофе какого-то там помола и только по утрам. Когда нервничал, то всегда затягивал галстук туже и застегивал верхнюю пуговицу воротника. Он не любил сладкое, но клал в чай неприличное количество сахара. Он выходил на балкон на рассвете. Он не боялся крыс, бесстрашно давил тараканов, но почему-то шугался ворон, когда выбрасывал мусор, состоящий в основном из пустых пакетиков от рамена. Он смотрел корейские дорамы на громкости чуть выше положенного. И на такой же громкости слушал винил. Новый факт — он играл на скрипке. Почему Джин этого никогда не слышал? Стены-то тонкие. Ладно, неважно. Намджун все ещё был мудаком. Но самом деле — просто выполнял чужие указания. И пытался сделать так, чтобы в их компании хоть что-то работало. Об уволенных сотрудниках заботился по-своему: каждый раз убеждался, чтоб они им выплатили приличную компенсацию. Предпочитал, чтобы процесс проходил как можно быстрее — так, мол, менее болезненно. А ещё он пиздец как хорошо целовался. Джин узнал это случайно, как и все остальное о Намджуне. На прошлом рождественском корпоративе они оба были ужасно пьяны и в какой-то момент обнаружили, что остались последними. Он не помнил, как это случилось. Помнил, что случилось. И, даже несмотря на кошмарную нетрезвость, в памяти очень четко отпечаталось, как охрененно это было. Джину понравилось. Намджун скорее всего не помнил. По крайней мере, они об этом не говорили, да и в его поведении никаких намеков на случившееся не проскальзывало. Так что даже если он и помнил, то предпочитал молчать. Ну и что? Это просто один поцелуй, мимолетное помутнение рассудка. Все тут достаточно уже взрослые люди, чтобы не питать никаких иллюзий. Но Джин предпочитал думать, что об этом не знал никто. Только он. Так проще. Далекое плаксивое небо разразилось разноцветными вспышками. Нью-Йорк взорвался одобрительным рёвом. Двенадцать ночи. Первое января. Новый год. Саксофон издал свой последний вздох. Скрипка умолкла следом. Джин все ещё смотрел на Намджуна. — Не знал, что ты тоже сюда приходишь. — Ты много чего обо мне не знаешь. Ни черта подобного. Это ты обо мне много чего не знаешь. А я знаю. Больше, чем следовало бы. — Иди сюда, — нет, это говорит не Джин. Наверное, все-таки те три стакана пойла решили внезапно выйти на сцену. Намджун не двигается. И правильно. Разумное решение. — Потому что традиция? — зачем-то уточняет он. Джин сминает в пальцах давно потухшую сигарету. Отводит взгляд. Хрена с два. Повторять эту околесицу он не будет. У Намджуна был шанс, и он его пропустил. Хотя и шансом это назвать трудно. Не то чтобы там что-то вообще было. Эта мысль почему-то вызывает в Джине какую-то совсем смешную злость. — Иди сюда, — цедит он сквозь зубы, возвращая взгляд. — Пока я не передумал. Глаза у Намджуна темные, глубокие. И плещется в них, как и в прошлый раз, глухое отчаяние, которое Джин старательно игнорирует. Он знал, да. Все в этом городе были чертовски одинокими. А кто так не считал, то попросту врал себе. Они будут об этом молчать. В поцелуй Джин хочет вложить все свое раздражение, но у него не получается. Намджун и правда пиздец как хорошо целуется. И ему ничего не остается, как подчиниться заданному ритму, изредка задевая зубами чужие губы — доказать самому себе что-то. Он даже не знает что. Они будут об этом молчать. Смычок падает куда-то под ноги в лужу, скрипка давит Джину промеж лопаток. Ладонь Намджуна крепко держит его за подбородок. Руки самого Джина — на том самом застегнутом на последнюю пуговицу воротнике. И удушающе затянутом, тугом галстуке. Они будут об этом молчать. По спине — мурашки, но это от холода. И дрожь тоже. А жар внутри — это от алкоголя. Они будут об этом молчать. Поговаривали, что если внимательно прислушаться к городу, то можно услышать его настоящий голос. Сокджин этот голос никогда не слышал. Но эта минута в Нью-Йорке для него звучала как Намджун. Сегодня выходной. (да)