Дембель

— Проходи, Адидас, располагайся! — мужчина размахом руки обводит скромное застолье. На поддонах мирно ждут своей минуты наполненные рюмки. В середине — почти почивший парафиновый огарок. — В честь чего такие яства? — Суворов прикладывает ладонь к пульсирующим вискам — все еще звенит в голове от удара. Спарринг был как надо. Автор любит так изводить его. — Дембеля встречаю, — Кащей плюхается на промятый диван, забрасывает ногу на ногу и совсем ненавязчиво похлопывает по спинке, приглашая Володю. — Свечки с кладбища спиздил? — чисто для галочки интересуется Адидас и следом присаживается подле мужчины. Капкан захлопывается. — Все для тебя, родной, — Кащей щурится, улыбаясь ямочками и берет стопку, поднося ее к Вове, — Будем. Суворов ведет плечом и стукается граненой стопкой с такой же у мужчины. Одновременно слышится кряхтение после градуса напитка. И как-то мягче идет водка — под соленья, а разговор — под спиртное. — Как тебе служение? Дедовщина так же ебет во все щели? — Кащей посмеивается. Вова неопределенно машет в воздухе зажатой в пальцах рюмкой. Типа того. — А с чего вообще такой романтик? — Мы же всегда без прелюдий, Вов. И Суворов вспоминает — они же всегда без прелюдий. Володе хочется закурить. А Кащей вдруг оказывается ближе. Так всегда было. — И как тебе, Адидас, без того, чтобы как-где присунуть? — опять издевательски тянет слова, как умеет; изводит, как умеет. И Суворов заводится. Неспеша, как старая копейка. А Кащей помнит — знает, как ему нравится. — Хуево, Костик, хуево, — проглатывая терпкий огурец выдыхает Вова, принимая то, что мужчина уже с игривостью выводит на его мускулистом плече узоры; как тогда — два года назад — принимая его правила. — Совсем без баб? Совсем без баб, Кость. Суворову даже подтверждать вслух не надо, и Кащей стремительно сокращает расстояние, отставив рюмку, и впивается губами в губы Володи. Адидас выдыхает в неприятно отдающие водкой уста. И чуть не задыхается, когда мужчина хватает его стояк. Кащей кусает, потом ластится, задает ритм, а Вова сглатывает — нежно, но бесповоротно ведется и ведет руками по хорошо слаженным мускулам, по дрогнувшим ягодицам. Оба кусаются, как неподпускающие звери — никак не приластятся уже который год. Не уступают. Суворов сжимает горячую кожу на шее, рассекаясь о вздыбленный кадык. Кащей посмеивается, хрипит, и своячески залезает в спортивки, надрачивает, насухую. И Володя вздрагивает, подгоняя: дышит на самое ухо, пачкает руки, как о золу, трет бедра, следом вытаскивает его набухший орган из брюк. О, да. Все как он обожает — помятые брюки и пиджак. Суворов со смешком обжигает щеку мужчины. Кащей больно кусает за плечо, шире мажет по головке, потирает уздечку и нетерпеливо ерзает, дает вести. Поддатый и податливый. Адидас переворачивает его, прижимая к дивану и нависая сверху; тесно, горячо и быстро. За стеной слышатся приглушенные разговоры. Но все помнят — если старшие говорят — прервать их сродни смерти. Кащей хрипло стонет, как блядь, о которых Вова слышал по молодости, и Володя рычит, трется усами о его губы, тычется наугад, пока в паху скручивается ржавая пружина, как в старом матрасе под ними. И как всегда — Кащей кончает первым; Вова, не уступая, заканчивает следом, мажет по взмокшим прядям на висках и пришибленно выругивается в самое ухо. — Как всегда хорош, Вова.