Клубничный бисквит

Отражение тонкого тела в желтизне стекла мог заметить каждый проходящий. Нелепые движения, взмахи забинтованных рук и покачивания бедер растворялись в темноте. В голове пролетали строки какой-то безумной французской оперы, о существовании которой знают вероятно единицы. Действительнно достойные вещи вообще редко ценят, но в этом есть свои плюсы. Мин понял это летней ночью еще в 5 классе, тогда же разочаровался в образе Бога и в системе образования. Их слишком искалечили политики. Легкий поворот и немое пение все же увидела санитарка, проходящая мимо. Прозрачные двери плохо умели таить секреты. Неизвестно, что думала женщина и волноваться об этом было бесполезно. Стало ли ей смешно? А может понравилось? Вовсе не заметила? Легкое смущение разлилось к кончикам ушей и Ким сделал вид, что просто направляется к больничной тумбочке, дабы утолить жажду. Белый халат скоро исчез, а бутылка, успешно отыгравшая свою роль, без дела вертелась в пальцах. Улыбка засияла белоснежными зубами в темноте и отразилась бликами на душе. В этом живом янтаре, если приглядеться, можно разглядеть копошение светлячков. Взгляд упал на жалюзи, старые повидавшие не одно поколение детей и взрослых. Оторванные полосы пропускали свет и красоту сада. Низенькие, старые, скрюченные яблони и ряд стройных туй стали самыми близким собеседниками за недели нахождения тут. Они видели, как парень с каждым днем цветет все ярче, вернее улыбка и глаза. Все остальное в нем умирало, медленно верно и осознание этого уже давно не пугало. По тротуару пробежал серенький комочек шерсти. Маленькое хрупкое существо переставляло лапки, прислушивалось и оглядывалось. Точно за ним гналось что-то, а что он и сам пока не понимает. Сынмину как никому было знакомо это чувство. Он не так давно лежит в психиатрической лечебнице, однако достаточно, чтобы понять, что ему уже ничего не поможет убежать. За ним тоже наблюдает что-то большое и готовое разорвать его в любую секунду. Оно постоянно было рядом, в каждой секунде, в каждом сантиметре комнаты и в каждой клетке собственного тела. Оно наслаждается страданием и зрелищем, медленно выдавливая из этого тощего тела оставшуюся жизнь. Вся уютная и жизнерадостная атмосфера была скорее самовнушением и хоть каким-то результатом от противных и скучных таблеток. Ким танцевал, но в отражении видел, как его тело обвивает скрученное нечто. Корявые конечности когтями вцепились в кожу медленно и легко въезжали внутрь, будто это самый обычный воздушный бисквит. Вот-вот его так же отломят и проглотят, пачкая пальцы слизью изо рта. Черное нечто стекало вместо слюны и медленно капало с языка, который проводил за ухом Мина, не первый и даже не тысячный раз пробуя его на вкус, как самый изысканный деликатес. Он смотрел в окно и чувствовал, как оно гладит его спину и плечи. Переходит на органы, проводя ногтями по сердцу, поглаживает следы от них, глубокие и кровоточащие царапины. С трепетными и нежными касаниями приходила боль от которой сознание куда-то проваливалось, а ноги и руки немели. Однако лицо светилось в радости и наслаждении, они с тенью были вместе слишком долго. В этом мире больше двух лет, а в своем, реальном и главном, не первую вечность. Сначала непривычно и больно, после привычнее и в конце, что бы окончательно не сойти с ума, приятно. Выходить за пределы мира делить все с пустотой и все в ней вбирать в себя. Такое сложно описать психиатру и Сынмин перестал даже пытаться. Почему оно пришло к нему и чем он мог такое заслужить? Парень еще при первой их встрече спросил об этом, тогда он еще не знал. У темноты всегда один ответ: "я тебя люблю". За пару лет Сынмин слышал от него лишь эти три слова, что так плотно засели у него в голове. Тень повторяла их постоянно. Слова медленно и болезненно входили в уши, царапая барабанные перепонки, а оно любяще слизывало каждую каплю крови проникая языком в самую лобную долю. Однажды это продолжалось три часа, без единого перерыва и малейшей возможности передохнуть. Тогда Мин был не в себе уже на втором из них и ногтями разрывал кожу на запястьях. Парень старался полностью пропасть из этого мира, и в тот вечер он впервые признался в ответ. Мозг совершенно не воспринимал наружность, потому обстоятельства при которых Сынмин оказался в больнице остались для него тайной. Однако все это уже мало волновало. Тот вечер был самым чудесным в жизни Кима. Он назвал свое имя. Оно растворилось в крови и кипело от холода. Каждая буква стала любимой, каждый звук выводил на кожу армию мурашек. Казалось щеки вот-вот разойдутся от напора улыбки. Счастья было так много, что оно не умещалось в теле и плыло безумным смехом по палате еще несколько часов, пока хрупкое тело не покинули последние силы и голос не был сорван окончательно. Как только листья спадут, корявые оголенные ветви вместе с приносимыми радостью и счастьем начнут по ночам истязать разлагающуюся, но пока живую плоть. Они долго и мучительно будут разрывать кожу и крошить кости. Сынмин еле дышит и разум от этого практически постоянно затуманен, но кого вообще это может волновать? Еще век пробыть в объятьях Минхо и уже завтра можно раствориться в таком блаженном наслаждении на всю предстоящую жизнь. Такой шанс бесценнен после скучного физического существования. Ким любуется идеально высеченными чертами в лице, напряженными бровями и постоянно горящими глазами и проводит по искрящимся волосам. Они огненные и живые неумолимо тянут к себе, покалывания в ладонях после прикосновения начинают шуметь в ушах. Все эти действия они повторяют уже огромное количество лет подряд и как только Ким коснется губ напротив, Хо вновь возьмет контроль, сольется с ним воедино и вновь будет играть с метаморфозами. У него нет постоянного тела, все они периодично сменяют друг друга, но с каждым перевоплощением он не менее прекрасен и все более любим. Синего от изнеможения Ким Сынмина найдут в самой счастливой улыбкой и все таким же живым светом из глаз, просто теперь он затянут бледной пеленой чего-то похожего на рай. Будет проведено вскрытие из-за весьма загадочных обстоятельств смерти. И оно покажет, что у парня просто нет сердца. Разорванная артерия и истерзанные вены все, что нашли на его месте. А после кремации в печи не нашлось даже праха, будто это огонь забрал его с собой.