Любовь в опустошенном мире

Вой сирен разносится над городом, не знающим покоя, в который раз за ночь прерывая беспокойный сон. Бои ведутся только за городом и бояться особо нечего, но на душе всё равно становится волнительно. Частые взрывы, слышащиеся так отчётливо, отголосками боли отзываются в самом сердце, внезапно забившимся чаще. Юнги хочет подняться с постели и пойти на кухню, потому что больше заснуть точно не удастся, но не находит сил даже на малейшее движение. Раскинувшись на подушках, он часто дышит, вслушиваясь в звуки внешнего мира, в котором царит война. Она прокатилась по всей стране и дошла до самой столицы, но дальше не пойдёт — так сказал Хосок. И Юнги верит, хочет верить, потому что это — единственное, что осталось у них всех. Надежда живёт несмелым росточком в душе каждого и пытается возрождаться после каждой потери, коих в их век — тысячи каждый день. Чьи-то братья, сыновья, мужья гибнут ежеминутно на фронте, который впору бы назвать вечным. Юнги вырос в период мира, но не помнит толком о нём ничего, потому что всё стёрла война. Улыбки заменили слезами, радость — горем, покой — тревогой, что поселилась в его глазах навеки. О спокойствии можно не думать, пока каждое утро он читает списки погибших, приходящий всегда с опозданием в месяц, и замирает в том месте, где начинаются фамилии Чон. Имена. Имена. Имена. Имена. Хосока не указали — можно выдохнуть. Но надолго ли? Может его просто не успели ещё внести в список? Он может появиться там завтра, послезавтра. Или может быть мёртвым уже сейчас. И никто не узнает его более, не взглянёт в волевое лицо, что было так красиво, а сейчас кровью облито и сапогами солдатскими обтоптано, потому что мертвец — уже ничто другое, как удобрение для проклятой земли, на которой камня на камне не останется. А для Юнги он — любовь, смысл, сама жизнь. Он значит слишком много, чтобы можно было легко отпустить, смириться, забыть. За ним нужно будет сотни слёз пролить, но Юнги может уронить только одну: на большее сил нет. Солёная капля бежит по щеке, а Мин мечтает, чтобы это были пальцы Хосока. Он безумно хочет заново почувствовать прикосновения любимых рук, губ, потому что их всегда мало. Последний раз они виделись всего месяц назад, но это кажется было так давно, что не вспомнить детали. Юнги держался молодцом, перед Хосоком не плакал, потому что знал — тяжело им обоим, но попрощаться не смог. Это слишком сложно: вместе всего пол дня и снова прощание, возможно последнее. Хосок тоже понимал, пытался не давить и всё шло вроде бы неплохо, пока он не спросил про подарок на День рождения. — Не нужно мне ничего, кроме тебя. Подари мне себя! — крикнул тогда Юнги сквозь наворачивающиеся слёзы. — Не на один день, на всю жизнь! — Юнги, — звал тихо Хосок, но тот отвернулся и убежал в другую комнату, чтобы залиться слезами, спрятавшись в подушку. Теперь ему жаль, Хосок ведь тоже не хочет войны, тоже хочет быть дома, а Юнги истерит всё время. Теперь увидеть заветное имя в списках погибших куда страшнее, хотя куда уж больше. И так листок дрожит в нетвёрдых пальцах, готовый упасть на пол в любую минуту, когда слабость одолеет. Но Юнги держится, читает строчки и замирает на каждом имени, но знакомого не узнаёт. Дойдя до конца, он пробегается глазами ещё раз уже с облегчением и отбрасывает листки на столик. С вздохом он падает на диван, слыша вместо его скрипа новый взрыв. Сплошной чередой тянутся минуты, отсчитываемые ракетами, летающими в окрестностях города, и только спустя добрых пол часа, Юнги подымается с дивана. Если жить спокойной жизнью не получается, нужно хоть как-то поддерживать своё существование, чтобы не умереть раньше Хосока. Хотя бы просто для того, чтобы извиниться за свою несдержанность и неуместные взрывы злости. Хосок был одним из первых, кто покинул свои дома, потому что считал своим долгом присоединиться к волне протестующих, которая после переросла в военные конфликты, а затем — гражданскую войну. Но он всегда поддерживал Мина, подбадривал, утешал как-то, помнил зачем-то о его Дне рождения, хотя сам Юнги наверное о нём забыл бы давно. Парень подходит к стене, на которой висит календарь, и высчитывает число — получается девятое. Смотрит на месяц — март. Вздыхает устало, понимая, что его День рождения уже сегодня. Когда-то он бы отпраздновал это, но сейчас просто добавит ещё один год в возрасту и забудет до следующего года, в котором ему снова напомнит Хосок. Без него не вспомнить, да и не дожить даже, хотя страшно вообще думать о том, что будет без него, потому там только вечная темнота. Юнги смотрит в окно, за которым люди стараются сохранить привычный строй жизни, но кажется, что на каждой детали городского пейзажа неизгладимая печать войны поставлена. Мир стал угрюмым и серым, как каждый человек в этом городе, несущий с собой всю тяжесть потерь. Родные люди слишком быстро уходят из этого мира во время войны и оставляют близких потеряно брести по жизни к своей могиле. Юнги не понимает, почему война так эгоистична, почему забирает самых дорогих и оставляет в сердце пустоту, которую ничем не заменить. Это длится столько лет, но всё ещё не укладывается в голове, как что-то совершенно необъяснимое. Он не привык к мысли о смерти за эти года и в следующие тоже не привыкнет, хотя она ходит так близко, что иногда можно почувствовать холодящее дыхание. Тогда дрожь проходит по всему телу и ничто не поможет её унять, потому что само сердце мёрзнет. Юнги вслушивается в его биение, надеясь на то, что где-то в окопах так же быстро стучит Хосоково, которое поклялось вечно помнить. Оно помнит — Юнги уверен, но живо ли? Не замерло ли в остывшем теле? Тяжело. Постоянная тревога выматывает и утром Юнги просыпается настолько обессиленный, что хочется только лежать, смотря на белый потолок, и ни о чём не думать. Есть тоже не хочется, он ковыряется в тарелке с простой лапшой и не может заставить себя проглотить хоть немного. Так стынет завтрак на столе, оставленный Мином, который мысленно уже не здесь. Сирены не замолкают всё утро и Юнги кажется, что взрывы и летящие ракеты слышны ещё ближе к городу, поэтому он подымается со стула, идёт в гостиную к телевизору, который остаётся основным источником информации, не смотря на частые отключения электроэнергии. Все новостные каналы кричат о том, что бои всё ближе к городу и если так будет идти дальше, армия войдёт в столицу и будет иметь возможность установить свою власть в стране. Юнги не знает — верить или нет, потому что так говорят уже не первый раз, но на сердце приятно светлеет — Хосок где-то рядом. Всего несколько десятков километров разделяют их, но они будут самыми сложными — Юнги уверен. Правительство бросит все свои последние силы на защиту столицы, потому что она — единственное, что осталось целым — дальше только горящие пустыри. Иногда это вызывает противоречия, но Юнги не разрешает себе сомневаться, потому что его Хосок не может ошибиться. Телеведущие, работающие на правительство и выставляющие в негативном свете всю армию, раздражают с каждой минутой всё больше, и переключив ещё пару каналов, Юнги нажимает на красную кнопку и откладывает пульт в сторону. Чужая бойкая речь немного отвлекает от мыслей и Мину внезапно хочется есть, поэтому он возвращается на кухню за своей холодной лапшой. Он весь немного оживает и уже не походит на ходячего мертвеца, когда доедет в тишине, облизывая жирные губы. Блеск в глазах возрождается и Юнги снова позволяет себе надеяться, ведь жить ещё как-то надо. Посидев на кухне ещё пару минут, он поднимается и набирает в пустой стакан воды, чтобы полить цветы на балконе, которые каким-то чудом не засохли. Когда-то они даже цвели, а сейчас только стоят зелёными кустиками и ждут пока Юнги о них вспомнит. На балконе хорошо, тихо, спокойно, появляется чувство умиротворённости, как будто сейчас из гостинной выйдет к нему Хосок и всё будет, как до войны, уши перестанет закладывать от постоянных сирен, глаза будет радовать жизнь, бьющая ключом в городе, а не ленивое течение времени, которое можно наблюдать сейчас. Редкие пешеходы быстро идут по тротуару, стараясь быстрее зайти в здание, и оборачиваются опасливо. Наверное, опять ракета летит — думается Юнги, когда пара человек останавливаются, а после разворачиваются и убегают быстро в обратную сторону. Он чуть выглядывает в окно и замирает. На всю ширину улицы растянулись ряды солдат в чёрном, несущие в руках автоматы, они идут какой-то шумной толпой, о чём-то кричат, не замечая случайных горожан в окнах многоэтажек. Юнги слышит отрывки знакомой речи, но разобрать ничего не может, только смотрит завороженно на то, как разномастная толпа проплывает мимо окон. Он не понимает совсем ничего и уже думает, что свихнулся, когда замечает флаг в руках одного из военных. Точно такие же нашиты на плечах хосоковой куртки — он не может ошибиться. Тогда что же происходит? Это люди не правительства, потому что не в камуфляже, и не Хосока, иначе он сказал бы, что скоро будет в городе, так чьи-же?! О Боже… Быстро растекается чёрная масса военных по венам города, заполняя собой каждую улочку, которую только можно увидеть, но не заканчивается. Их только больше и больше, как будто конца этому не будет. Юнги стоит парализованный шоком и совсем не знает, что дальше делать и нужно ли вообще что-то предпринимать. Один военный подымает голову и Мин отшатывается от окна, надеясь, что за стеклом его не было видно. Становится так неуютно и страшно от того, что они все сейчас буквально во власти неизвестно кого. Юнги думает сбежать в спальню, как поворачивается и видит сквозь прозрачные двери балкона, что в гостиную входит человек в чёрном. Вторые ключи есть только у Хосока, но он раньше никогда не приходил в форме, потому что расстреляли бы на месте, и теперь Юнги его совсем не узнаёт. Он только стоит вжавшись в подоконник и зачарованно ждёт. Чона он узнаёт сразу же как видит яснее лицо и чуть выдыхает, отлипая от окна. Хосок входит на балкон с улыбкой на губах. — Юнги, — улыбается солнечно, — ты чего такой напуганный? — чуть приподымает брови вопросительно он. — Что происходит? Почему ты здесь? — Мин вцепляется в плечи Чона, как только он подходит ближе и вглядывается в глаза, пытаясь найти там ответ. — Мы окончательно разбили армию страны и теперь столица наша, думаю можно считать это победой, — Хосок успокаивающе поглаживает напряжённые плечи второго и ласково заглядывает в глаза. — Всё хорошо, не бойся, — Юнги получает мягкий поцелуй в лоб. — О Боже, — выдыхает тот. — Ты шутишь? — вдруг внимательно вглядывается в лицо напротив. — Нет. Ты разве ничего не знаешь об этом? Юнги мотает головой, растерянно опуская глаза. — Ещё утром по телевизору не было никаких новостей. Но как это может быть правдой? Не верю… — Ты же видел солдат? Это все наши, — с некоторой гордостью отвечают ему. — Так что всё правда, теперь это наша реальность. Хотя я и сам с трудом верю, — Хосок сгребает его в объятья и утыкается носом в родное плечо. — Столько всего было сделано, столько пережито, стольким пожертвовано, что теперь не верится в возможность мира, — говорит он куда-то в макушку. — Хотя про мир говорить рано, потому что правительство ещё поборется за себя. Юнги обнимает в ответ и вдыхает непривычный запах пороха и крови, что пропитал всю одежду солдата. Поверить в реальность происходящего всё ещё не выходит, но рядом с Хосоком это не кажется чем-то таким уж страшным. Он наконец успокаивается и чуть ли не мурлычет от удовольствия, когда пальцы Чона закрываются в его волосы. — Подожди-ка, у меня есть кое-что для тебя, — чуть отстраняется Хосок и лезет в карман своих штанов. Юнги смотрит заинтересовано, а после меняется в лице, когда Чон опускается на одно колено. — Хосок, только не говори, что… — Мин закрывает руками лицо, внезапно смутившись. — Юнги, я дарю тебе себя, всего себя на всю жизнь, — улыбается Хосок, следя за реакцией. — Готов ли ты принять этот подарок? — Хосока, — чуть выглядывает из-за своих рук Мин, залившийся краской, — Хоби. — Юнги совсем тает от этой улыбки и приглашающе протянутой руки с кольцом, что в следующую минуту оказывается в крепких объятьях. Он садится рядом с Хосоком на пол и цепляется за шею, счастливо улыбаясь, а затем целует в самые губы. — Конечно, да, — на большее не хватает терпения и его губы снова накрывают хосоковы. Столько разных эмоций переполняют Юнги, что он не знает плакать ему сейчас или смеяться. Он потерялся в своих ощущениях, эмоциях, в этом мире, но всегда будет тот, кто станет путеводной звездой. Теперь они так близки, что впору зажечься от солнечности Хосока, но у Юнги только теплеет приятно внутри. Кажется, что он попал в приятную сказку, где счастье вдруг стало возможным, и сейчас ему боязно отстраняться от чужой груди хоть на сантиметр, потому что иллюзия может расссеяться. Хосок усаживается на полу и тянет Мина к себе на колени, а затем надевает на его палец кольцо с россыпью бриллиантов. — Мне всё ещё кажется, что это не навсегда и мне снова придётся уйти, — приглаживает он растрепавшиеся волосы Юнги, что улыбается во все зубы. — Не уйдёшь, больше не отпущу, — тот обнимает за шею крепче, прижимаясь щекой к щеке, и слышит тихий смех. — Не уйду, — подтверждает Чон, гладя парня по спине. Подымается он с пола спустя несколько минут, которых ничтожно мало, чтобы утолить свою тягу к любимому, поэтому следом он подхватывает на руки Юнги, который совсем даже не против, и потом только возвращается в гостиную. — Ты завтракал сегодня? Юнги утвердительно мычит, а после замечает на диване букет цветов. — Ты купил цветы? — удивлённо спрашивает и стучит по плечу Чона, прося поставить на пол, а затем бежит рассматривать букет. В нежной обёртке оказывается гипсофила и пушистый лагурус, вместе с маленькими розочками. — Спасибо, — он буквально светится от счастья. — Люблю тебя, — целует в щеку подошедшего Хосока. — И я тебя люблю, — звучит в ответ, и Юнги, держащий в руках букет, совсем уж тает от таких простых, но необходимых слов. Хосок садится рядом на диван, уложив руку ему на плечо, и больше ничего не надо, разве что завалить Чона на подушки и улечься сверху, смотря в очаровывающие глаза, в которых пляшут искорки. — У тебя сегодня День рождения. Поздравляю, — улыбается Хосок, удобнее устраиваясь на подушках и укладывая руки Юнги на поясницу. — Спасибо, — тот улыбается дёснами и ложится головой Чону на грудь. Под ухом слышится размеренное биение чужого сердца, что любит. И Юнги готов любить в ответ бесконечно долго. Хосок зарывается ладонью в его волосы, ненавязчиво пахнущие шампунем, перебирает пряди и снова приглаживает. В квартире непривычно тихо без воя сирен, даже можно услышать размеренное дыхание Юнги, что через время начинает засыпать. — Плохо спишь ночью, да? — тихо, с сожалением спрашивает Чон и убаюкивает в своих руках парня, что мычит что-то сквозь пелену сна. После Хосок встанет аккуратно, чтобы не разбудить Юнги, поставит букет в вазу и пойдёт готовить обед, но пока позволяет себе остаться с тем, кого отныне будет звать семьёй. Нет и не будет ничего дороже хрупкого сердца, что пообещало любить и биться только в унисон с другим.