Blown

1 Более 120 миллионов американцев имеют водительские права, и около 100 миллионов американцев потребляют алкоголь. Эти факты говорят о том, что, вероятно, люди садятся за руль в нетрезвом виде в миллиардах случаев. Раздающийся в наушнике голос Люси спокоен, и каждое слово она выговаривает, как если бы до этого читала вслух сотни книг. Тим сидит в неудобном кресле, не рассчитанном на человека его размеров, и вслушивается в каждое слово, то закрывая, то открывая глаза. Размеренный ритм слов заставляет его сердце колотиться медленнее, выравнивает дыхание. Когда Тим открывает глаза, он видит перед собой спокойное лицо Люси. Смуглая кожа как будто бы покрыта серой пленкой, и сквозь нездоровую блеклость пробиваются только алый цвет кровоподтеков и царапин и белый цвет тонких пластырей, стягивающих поперек особенно глубокий порез на левой скуле. Потрескавшиеся губы под кислородной маской кажутся еще синее, чем они есть на самом деле. С момента, когда он, одуревший от пережитых эмоций, запрыгивает в машину скорой и отрывисто сообщает, что Чен без него никуда не увезут, прошло уже несколько часов. За стеклянной стеной палаты снуют редкие работники в синтетических красных колпаках, у медсестринского поста мерцает огоньками искусственная елка. До Рождества остается так мало времени, что Тим по-дурацки наивно надеется на пресловутое рождественское чудо. Он закрывает глаза, и весь мир исчезает в размеренных словах. Водители могут отказаться от теста на алкоголь по многим причинам, среди которых спутанность сознания из-за опьянения, рациональный расчет затрат и выгод, а также враждебность по отношению к сотрудникам, проводящим тест. Когда Тим открывает глаза в следующий раз, в дверях стоит Тамара. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, и Тиму кажется, что она молча развернется и уйдет, но вместо этого девушка поднимает руку и наигранно широким жестом вытаскивает из уха несуществующий наушник. Слова Люси замолкают, и вместо него мир снова заполняется больничной какофонией. Высокий писк мониторов, поскрипывание резиновой обуви медсестер, далекий неуверенный смех. Они по-прежнему смотрят друг на друга и молчат. Когда Тим видел Тамару в первый и последний раз, она была маленькая, бледная, едва живая — совсем как Люси сейчас. У нее были тонкие-тонкие изрезанные руки, а густые темные волосы на фоне ярко-красной крови казались пепельными. Тамара, стоящая сейчас в дверях палаты, выглядит совсем иначе. Она выше, смуглее, взрослее, и на ее лице застыло напряженное и задумчивое выражение. Он понятия не имеет, что ему с ней делать. — Как она? Вопрос Тамары звучит серьезно и спокойно, как если бы они с Тимом имели совместную опеку над маленькой и вечно встревающей в неприятности Люси. Брэдфорд со вздохом вытаскивает из уха второй наушник, косится на кардиомонитор и отвечает, не смотря собеседнице в глаза: — Стабильно, но тяжело. Тамара медленно кивает, отталкивается от косяка двери и входит в палату, не отрывая глаз от лица Люси. Тиму нужно бы было встать, уступить ей место в кресле, но у него нет никаких сил соблюдать джентельменские формальности и шевелиться — в другой день он отругал бы себя за это равнодушие, сегодня оно кажется единственным приемлемым вариантом. — Эта сука ее чем-то накачала? — несмотря на выбор слов, в голосе Тамары не звучит злобы, только усталое спокойствие. Пока Тим думает над тем, какой информацией он может с ней делиться, она пересекает палату и замирает по другую сторону от больничной кровати, а потом садится там же на пол и складывает согнутые в локтях руки на белых простынях. — Да, — отвечает наконец Тим. — Каким-то снотворным. Секундная пауза. — Хорошо, что она мертва, — все так же спокойно роняет Тамара. — Да. Они еще долго сидят так, надеясь на то, что Люси очнется, но этого не происходит. 2 Люси приходит в себя утром — просто открывает глаза и смотрит перед собой, не шевелясь. Смотря в потолок, она чувствует, как будто бы лежит на облаке. Боли нет, звуки гулкие и далекие, и моргать лень, а полноценно шевелиться и вовсе невозможно. В итоге она моргает. И снова моргает. Когда она делает это в третий раз, открыть глаза настолько сложно, что она почти засыпает вновь, но тут откуда-то слева раздается непонятное копошение, кто-то опирается на койку, заставляя ее скрипнуть, и теплые руки дотрагиваются до ее лица. Люси вдыхает и чувствует мужской мускусный запах. — Привет, — парадоксальным образом говорить проще, чем делать что-либо еще. В качестве ответа раздается тяжелый надрывный вздох, и те же самые руки вцепляются ей в плечи и тянут ее на себя. Люси чувствует, как подрагивает крепкое мужское тело, как Тим раскачивается вперед и назад, баюкая ее в руках, и у нее больше нет никаких причин оставаться наяву — в этих руках ей хочется спать. Прежде чем провалиться в яркие пятна снов, она тихо обещает: — Все будет хорошо. 3 Люси не говорит о произошедшем, а Тим не задает вопросов. После больницы он забирает ее домой, и они даже не пытаются спать в отдельных комнатах. Каждую ночь Люси сворачивается в клубок, отворачивается от Тима, а потом отползает назад, чтобы прижаться спиной к его теплому боку. И каждую ночь она подолгу лежит в этой позе без движения, пока наконец не засыпает — каждый раз позже, чем этого хотелось бы ее психотерапевту. Люси в терапии — ходит на сеансы к тому же врачу, который работал с ней после похищения. Трижды в неделю она надевает спортивный костюм и отправляется на прием бегом, отказываясь садиться в машину — и Тим ни разу не спрашивает, почему сеансы стоят так часто и почему она не хочет возвращаться за руль. Они больше не едят итальянскую кухню, мало разговаривают, и во время редких совместных прогулок Люси старательно не смотрит на семьи с детьми и счастливые пары. Она почти всегда молчит и почти на все соглашается. Тим предпочел бы, чтобы Люси спорила с ним по каждому поводу, чтобы она орала, била тарелки, плакала — но она только кивает, стопками поглощает книги по психологии и подолгу сидит на ступенях дома с обеспокоенным Коджо. К концу января Тим вымотан, не может думать о предстоящей через пару недель попытке экзамена на сержанта, и вся его жизнь выглядит как неумелая декорация. Он ходит на работу, игнорирует сочувствующие взгляды Леблан и выверенные смски Лопес и каждый день, возвращаясь домой, надеется открыть дверь и увидеть хоть что-то, напоминающее нормальность. Вероятно, именно из-за ожидания нормальности Тим к ней совсем не готов. Двадцать девятого января, открыв входную дверь, он замирает на пороге, потому что слышит пение. Тим знает, что у Люси красивый голос, сейчас он кажется ему единственным пригодным для пения голосом в мире. Он стоит, одной ногой оставшись за порогом, и с недоверием вслушивается в тихое и чистое звучание знакомых с детства слов. Куда пропали все солдаты, куда они делись? Они все на кладбищах. О, когда же они научатся на своих ошибках? Когда же научатся? Куда пропали все кладбища, куда они делись? Они поросли цветами. О, когда же они научатся на своих ошибках? Когда же научатся? Когда Тим был совсем маленьким, эту песню передавали по радио, и его мать шептала въедающиеся в память слова, пока кружилась по кухне. Он сидел на стуле, болтая ногами, и слушал ее шелестящий голос, предвкушая панкейки или другую любимую еду, и содержание песни ускользало от него. О, когда же они научатся на своих ошибках? Когда же научатся? Тихо, чтобы не спугнуть Люси, Тим прикрывает дверь за своей спиной, делает пару шагов и находит глазами ее фигуру. Так же, как и его мать много-много лет назад, она стоит, помешивая что-то в кастрюле, и не подозревает, что мужчина за ее спиной слушает ее голос и разрушается и собирается вновь. Куда пропали все цветы, куда они делись? Девушки сорвали их все. На столешнице в вазе, купленной специально для букетов из больницы, стоят цветы, которые Тим не покупал — полевые, неброские, небольшие, продающиеся (он точно знает) в магазине в четырех кварталах, который Люси как раз должна была пробегать на обратном пути после приема у психотерапевта. Наконец, Люси его замечает. Она оборачивается, покачивая лопатку в пальцах, и Тим понимает, что за на плите готовится итальянская паста. От этого простого факта какой-то особенно большой камень падает с его плеч, и он немного растерянно улыбается ей, поднимая руку с зажатым в ней пакетом с продуктами на завтрак. И она, о боже, она улыбается ему в ответ. И в этот момент Тим Брэдфорд понимает, что внезапно все позади.