Моя любовь на пятом этаже, почти где луна

***

Вова выходит из качалки, слегка покачиваясь, направляется в машину. Что делать ему дальше он понятия не имел. Домой возвращаться сейчас уж точно не самый лучший вариант - слишком много ненужных вопросов будет, тем более Марат на ночь в качалке останется, под бдительным присмотром Турбо и остальных. Снег крупными хлопьями с темного, ночного неба валит, холод мерзкий на улице стоит, а Вова в мыслях своих с головой тонет - сколько же дел он наворотил. С видаком этим проклятым, теперь он - убийца, Желтого завалил, хотя не он заслуживал этого, Айгуль жизнь поломал, девочке еще совсем невинной из-за его действий больше не жить нормальной жизнью никогда, Маратка и Зима из-за него пострадали. Все пошло наперекосяк с того самого решающего момента, когда он Кащея отшил… И как только он мог поступить так с самым любимым человеком своим, с Костей, который всегда ждал его, с Костей, который всегда был за него, с его любимым Костенькой, который верен только ему всегда был. Предатель - Вова, и монстр. Вова едет по заученной наизусть, записанной на подкорке создания, дороге, по которой тысячи раз уже, кажется, он добирался до заветного дома. Останавливается, машину паркует в арке, а затем, внимательно осматриваясь, к подъезду движется. На секунду перед домом задерживается, взглядом ищет окна на нужном этаже. Свет в окне на кухне одиноко горит на пятом этаже - значит дома Костя. Вова на ватных ногах поднимается, стучит в дверь входную - лишь бы впустил, лишь бы выслушал, лишь бы простил… Минута, полторы, две - а за дверью ни звука, ни шороха. Вова снова стучит, уже чуть громче. Неужели, спит Костя, да быть такого просто не может, может впускать не хочет. - Костенька, это я. Вова. - тихо проговаривает Вова, чуть хрипя. - Прости меня… Все тело от боли сводит, но душа болит сильнее, к человеку любимому рвется. Непонятные ему чувства всепоглощающей тревоги и липкого, противного страха заполняют Вовино сознание. Из-за сильного порыва ветра какое-то из окон в подъезде распахивается, да с такой силой о стену ударяется, и кажется , что во всем подъезде слышно этот звон стекла. Мороз по коже ползет, заставляя Суворова вздрогнуть, по спине табун мурашек идет. Плохое предчувствие, словно огромная, неизбежная волна с головой накрывает Вову. Тот в отчаянии стучится снова, и снова не дождавшись ответа, дергает за ручку, которая с небывалой легкостью дверь отворяет - та и заперта-то не была, заходи, кто хочет. Вова заходит, дверь за собой закрывая. В квартире холодно, словно он все еще на улице. Суворов оглядывается, не замечая в коридоре никого. Гробовая, жуть наводящая, тишина стоит. Вова на кухню идет, ведь та ближе всех: - Костя… - начинает было он, но не обнаруживает хозяина квартиры там, лишь одиноко горящий старый торшер, что ввел его в заблуждение. Вова дальше проходит, сначала в зал, где снова не обнаруживает обладателя квартиры. Следом он спешит в спальную комнату, войдя в которую, включив свет, Суворов замирает - белое постельное белье испачкано в уже запекшейся крови, багровыми пятнами покрытое, а на полу подле кровати так же валяются окровавленные бинты и пузырек со спиртом, однако искомого человека Вова и здесь не обнаруживает. Внезапно, только сейчас, с самого момента входа в квартиру, в полнейшей тишине, смешанной лишь с его, Вовиным, тяжелым дыханием, Суворов слышит падение капель воды. Первая, следом вторая и далее, с коротким интервалом секунд в пять-семь. Адидас, пошатываясь, спешит в ванную и дверь распахивает, мгновенно замирая.Лампочка старая мигает. Двинутся он не может, кажется, будто все мышцы разом свело, а все чувства разом пропали. Он вздрагивает, глядя на отрыгвшуюся картину, что навсегда отпечатается клеймом в его памяти - поперек ванны в ней лежит Костя, точнее, кажется, его тело, в домашних черных штанах и такой же незастегнутой рубашке, из-под которой виднеются бинты, с просочившейся на них алой кровью. Вова задыхается от нехватки воздуха, оттого, что грудную клетку словно железной цепью стянули. Вова отмирает, пулей подлетая к Кащею, за лицо его хватает, чуть встряхивая: - Костенька, ты чего? - спрашивает Вова, поглаживая ледяные, бледные щеки. - Открывай глазки, Костя, посмотри на меня. - продолжает он. Но Костя не двигается, ресницами своими длинными не хлопает, глазами зелеными, словно чаща леса, на Вову не смотрит, губами своими не улыбается, руками Вовочку не обнимает. Рука к запястью Кащея тянется, сжимает, и Вова дыхание аж задерживает, в надежде на какое-нибудь колыхание. Но надежды его напрасны, ни ритма, ни пульса, Вова ничего не чувствует. Губы его побитые подрагивают, рука в кудри черные, словно ночь, зарывается, чуть сжимая. - Дорогой, просыпайся. - умоляет Вова. - Давай же! - голос его срывается. Он взглядом ванную оглядывает, замечая на раковине баночку от таблеток Промедола. Вова тянется к ней, хватая рукой дрожащей, встряхивает, обнаруживая, что та абсолютно пуста. Грудь невыносимо сдавливает, дышать становится невозможно, когда приходит к нему осознание. Он в ужасе смотрит назад на Костю, такого неестественно бледного, словно полотно для росписи, словно луна, словно снег, за окном идущий. В мыслях только одно: «Он не мог этого сделать. Этого просто не может быть». Суворов его на руки поднимает, из ванны достает, на холодный кафель укладывает, падает на колени подле него, за плечи хватает, встряхивая снова: - Что же ты натворил? Сколько выпил? - в истерике вопрошает Вова, понимая, что ответа уже не получит. - Зачем?! Мертв, мертв, мертв, он мертв. Мысли роятся в голове, а глаза противно, больно щиплет от вновь наворачивающихся слез. - Как же это… - шепчет он, качая головой в неверии, когда первая слеза упала с глаз прямо на скулу Кащея. - Как?… Вова вспоминает, как делается массаж сердца, жмет на грудную клетку - раз, два, три… и ничего. Снова жмет, затем бьет кулаком, за рубашку хватается, пальцами ткань сжимая, к себе Костю тянет, прижимает крепко, дрожит всем телом. - Как же это, Костенька мой, зачем ты… - на крик срывается Вова, крепче к себе тело бездыханное прижимая. - КОСТЯ! - во всю уже кричит Вова, захлебываясь в рыданиях. От соленых слез Вовины ссадины на лице жжет, но тот не замечает, боль от потери столь незаменимой, столь неизлечимой, несравнимо сильнее. Ему плевать, абсолютно все теперь равно. Укачивает Вова Кащея, слово дитя, баюкая. В макушку целует, в ладони лицо его вновь берет: - Пожалуйста, п-пожалуйста, открой глаза, - просит отчаянно он, накрывая поцелуем посиневшие губы. - Давай, дорогой мой, ради меня, умоляю. Сжимает в объятиях. Сегодня умер не только Костя, вместе с ним умер и Вова. Зачем только отпустил, зачем оттолкнул, ведь спустя два года разлуки, наоборот, не должен был ни на минуту отпускать, всегда рядом быть, а теперь…

***

«Прости меня, мой дорогой Вовочка, не в силах я больше терпеть этого, надеюсь, что без меня ты счастлив будешь. Знай, тебя я не виню, лишь себя ненавижу до ужаса, а тебя я люблю, бесконечно. Поэтому и делаю это, только ради тебя, чтобы в ненависти твоей не жить. Чтобы ничего не усложнять, может тебе так лучше будет А на меня не злись, прошу, за это, не мог в разлуке снова быть с тобой. Свободен я теперь от боли, но вечный пленник только твой Костя»