Хэби на льду

***

             Прохладный ветер забирается под куртку и достает до щек, которые, как не старайся, не получается замотать шарфом. Самые носочки ног уже ощутимо подмораживает. Как бы Кента не расписывал про всего лишь минус пять за окном, а Хизаши все равно не любит зиму. Не любит снег, не любит сопутствующий холодный ветер, и особенно не любит зимние человеческие забавы.       На часах почти шесть вечера, и темнота успешно высасывает яркие краски из неба, с которого большими редкими хлопьями валит снег, словно Боги решили поиздеваться над Хизаши и наказать погодой. Он под руку с довольным Кентой проходит большие железные ворота парка, созерцая блестящие снегом просторы. У входа почти ничего нет – лишь по краю площади уходящая в даль и отгороженная сосенками тропка. Проходя дальше, Хизаши примечает скопление людей да небольшое строение, напоминающие больше коробку или контейнер из-под грузов в доках, нежели пункт выдачи коньков – их сегодняшнюю цель.       Хизаши не имеет и малейшего понятия, как все так развернулось. Он, конечно, прошел все стадии принятия и признал, что Куматани имеет феерическую способность незаметно склонять его к своей позиции, но... Но как он уговорил его на коньки, Хизаши не понимает. Чтобы он, уважающий себя хэби, и на лед, и под снег? Нее, он бы никогда.        Нет, ни за что. Мацумото уже по третьему кругу проклинает все, что принимало участие в их разговоре, все детальки, которые могли повлиять на его исход. Он не хочет туда, пустите домой, а?       Они заходят в выкрашенный в красно-синий коробко-контейнер, продираясь сквозь разношерстную толпу к кассе, стараясь не наступать в особенно большие лужи талого грязного снега. Не утруждая себя очередью за коньками, Хизаши успевает ловко втиснуться на свободное местечко.       Ну хорошо-хорошо. Допустим, он вытерпит этот час, замотается потуже и постарается не язвить перед Кентой. Но встает другой вопрос. Точнее, выезжает, а ответ уезжает. Прямо как его ноги на льду. Повторяйте. Как. Как? Ему. Ему? Как ему удержаться на коньках и не падать на бедную задницу каждые полметра, если он и в ногах до сих пор иногда путается?! Это просто невозможно.       Хотя… Хотя он не против быть у Куматани на буксире целый час. Держаться за ручки, виснуть на рукавах и хвататься за плечи в особо экстренных ситуациях… Ммм, романтика… — Держи       Растрепанный Кента, уже без шапки, с двумя парами коньков старается между делом куда-нибудь себя приткнуть. С обеих сторон его подпирают чей-то родитель, помогающий завязывать шнурки девочке, и долговязый подросток, хохочущий над очередной шуткой друга про чьи-то перепутанные кассиром водительские удостоверения.       С недовольным вздохом Хизаши поднимается, принимая подношение, и пропихивает Кенту на свое место, пока его, чего доброго, никто не занял. — Сколько у нас времени? – Коньки оказываются более увесистыми, чем Хизаши рассчитывал. Бедные его конечности.       Кента, уже дотянувшийся до шнуровки, чуть приподнимается и стреляет хитрым взглядом. — Секрет. Чтобы ты не думал о времени.       На улицу Хизаши вываливается с блаженным вздохом. Ей богу, лучше холод, нежели быть селедкой в душном и шумном бочко-коробко-контейнере. Он отходит в сторонку от дороги, выстланной черной резиной, и, натягивая теплющие бежевые перчатки, осматривает бывший стадион, наполненный снующими туда-сюда людьми. Хизаши охватывает неприятно тянущее чувство – он может с уверенностью сказать, что далеко не все люди занимаются катанием, тем более профессионально, но как не пройдешься взглядом по толпе – каждый второй олимпийский чемпион! — Хизаши? – Кента протягивает к нему руки в неловком жесте, словно хочет подхватить за локоть или взять за аккуратную ладонь, уже облаченную в обтягивающую ткань, но останавливает себя, не нарушая границ, понимая, что ударит по самолюбию друга.       Недовольно фыркнув, Мацумото самостоятельно топает к неуловимой грани меж льдом и снегом и, уже ступая на скользкую поверхность, в последний момент хватает ладонь Кенты, дабы не грохнуться феерически еще в самом начале – вот уж чего точно не переживет его самолюбие. И где только деревянные бортики, призванные спасать?       Ноги не слушаются, раздражающе скользя не туда, куда велено телом. Кента мягко тянет Хизаши прочь от входа, между делом тихо вещая о том, как следует толкаться, как тормозить. Хизаши внимательно следит за его ногами, стараясь повторять. Сначала одной толкаешься, скользишь и другой… Главное, как отметил для себя Мацумото, не выпускать Кенту из радиуса возможного захвата и не врезаться в коньковых гонщиков.       Спустя неизвестное, но как подозревает Хизаши, печально маленькое количество проезженных кругов и с печально большой потерей энергии, Кента предупреждает, что отойдет, – откатиться, ага - хмыкает про себя Хизаши, – чтобы оплатить еще час.       Что ж, Хизаши даже ничуть не удивлен – он ожидал подобного. Особенно учитывая, что Кента весь час пробыл рядом с ним, не успев хорошенько проехаться. Змей внутри довольно не то шипит, не то мурлычет на своем змеином от осознания такой простой вещи. Хочется прислушаться к его эгоистичным позывам и забрать все внимание друга-не-друга себе одному.       Хизаши глубоко вдыхает похолодевший воздух, очищая мозги от мыслей. Прочь, все прочь.       На катке уже не так много людей – человека три или пять, и то, кажется, часть из них скоро рассосется. Гирляндочки над катком, горящие нежно-желтым, оказываются уже включены. И как он не заметил – все глядел под ноги да косился на рукав довольно легкой куртки Кенты. Гирлянды переплетаются над головой, точно виноградные лозы на своих подпорках. И свисают концы-лианы некоторых из них довольно низко, кажется – встань Хизаши на носки, и всего каких-то полметра будут разделять их с его вытянутой верх ладонью. Снежные хлопья, правда уже не такие большие, продолжают укутывать землю, благо работник из бочко-коробко-контейнера местного проката временами выходит расчистить лед.       Кента, спешащий ему навстречу, выглядит виноватым с этой печальной улыбкой и чуть опущенной головой. Хизаши такие перемены определенно не нравятся. — К сожалению, они закрываются через полчаса, так что у нас осталось совсем немного времени. О! Но зато потом мы может зайти взять чего-нибудь теплого? Ты вроде бы упоминал вчера глинтвейн… — Тогда почему мы стоим и теряем время?       Хизаши уже сам берет Кенту за руку, отбрасывая ненужные и мешающие сейчас сомнения, забывает о своей неопытности, и просто движется. Он не преследует цели проехать круг, просто он здесь и сейчас. Он внемлет спокойной музыке из колонок, ветру, ласкающему лицо, и теплу чужой ладони в своей. Она сжимается чуть крепче, притягивая к себе. Ресницы Кенты украшены легким, еле заметным слоем инея, а скулы, щеки и нос порозовели. Забытая где-то шапка не скрывает вьющиеся от влаги пряди, выбившиеся из крепкого хвоста на затылке.       Мацумото чувствует себя так противоречиво, его действия, его желания – такие новые для него, старые устои скребутся, оттягивая конечности, препятствуя, но Хизаши решает рискнуть, пойти против обыденности. — Позволь пригласить тебя на танец?       Кента всегда был не так скуп на эмоции, как он, но Хизаши все равно засматривается на изгиб бровей, блики в глазах и чуть приоткрытые розовые губы, словно ему предстоит вдохнуть жизнь в холст и поместить там точную копию Куматани, со всеми оттенками эмоций. Уже через мгновение губы Кенты расплываются в такой знакомой – родной – мягкой улыбке. — Сможешь вести? — Пф, не зря же мы побили все рекорды по шагам за этот вечер.       Обнимать Кенту гораздо удобнее, чем взаимодействовать с другими людьми. С детства вбитая в змейкину голову мысль – все люди так противны – рассыпается в прах, сдуваемая зимним ветром. Среди людского рода и бриллиант можно найти, только присмотрись, приглядись повнимательнее – такой вывод сделал для себя хэби, только эти поиски ему уже ни к чему.       Его рука так лаконично смотрится на талии Кенты, что Хизаши позволяет себе секундную заминку. Их движения плавные, почти незаметные. Не сговариваясь, точно читая в глазах напротив мысль, поочередно то один оттолкнется, то другой. Лед остался почти пустым – только они вдвоем. Приятный звук от скольжения по льду и мелодия из колонок ласкают слух. За пределами льда ничего не существует, черным пухом замело все за его границами, и даже лунная головка сыра не в силах пробиться и привлечь внимание.       Хизаши так спокойно: он задушил тревогу, обвил упругими, крепкими кольцами. Даже если когда-нибудь он найдет подтверждение своим чувствам, если поймет, что прав, если Кента узнает, если он сам признается… Он будет помнить это время, и будет не важно, как сложиться судьба.       «Если будет нужно, я снова разыграю партию с жизнью, не смогу отпустить его.»       Куматани вглядывается в глубину радужки, в острую щелку-зрачок. Ему всегда было интересно наблюдать за Хизаши, за его действиями, за тем, как он менялся. И это не изменилось и после того, как он выведал про его змеиную тайну. Что уж таить, ему стало только интереснее – не каждый день и не каждому человеку удается познакомиться с ожившим мифом! Вернее, не таким уж и мифом, хах.       Музыка плавно приходит к своему законному концу и затихает насовсем, как и скромный танец. Крик кассира о закрытии едва слышен; там же и уличный фонарь, чей свет сюда не достает; гирлянды гаснут, позволяя млечному лунному свету растечься по лоснящимся волосам и гладким изгибам лица. — Кажется, наше время вышло — Ага       Уходить теперь уж совсем не хочется. Он все еще на коньках, но ноющая боль в ногах не так ужасна, когда ты в уютной тишине обнимаешь человека, перевернувшего твой мир, заставившего всплыть из-под мутной толщи воды, что вот-вот и утянула бы на дно. Хизаши тянет носом приятный запах с волос Кенты, рассыпавшихся у шеи. Они так близко, что Мацумото ощущает чужое дыхание на своем лице. Кента доверительно заглядывает в его глаза, ловит его взгляд.       Кажется, он уже все понял.