若者 (wakamono)

На улице третий день идёт дождь. Когда идёт дождь, у матушки начинается мигрень — это когда сильно болит голова. Голова у меня болит только когда я болею, а болею я часто. То есть и голова болит у меня тоже часто. Темнеет, дождь усиливается. Он бьет в окна так сильно, что я время от времени задумываюсь, а не пробьёт ли он стекло. Прикасаюсь: холодно. А снаружи ещё холоднее. Матушка ещё не вернулась. Я сползаю на пол, иду в кухню, чтобы поставить чайник. На самом деле мне нечасто доверяют плиту, но сейчас я один, а матушка вернётся уставшая и замёрзшая, ей обязательно нужен горячий чай. Приходится вставать на стул, чтобы дотянуться до крана и поставить старый чайник на плиту. Я сползаю и жду. Часики со скрипом тикают. Я считаю секунды до того, как чайник закипит. Я не знаю точно, который час, но начинает клонить в сон. Нет. Нужно дождаться матушку. Нужно проследить, чтобы она легла спать, как только вернётся, ведь сон обычно помогает ей при мигрени. Я бы хотел уметь исцелять. Как здорово было бы: положи руку на лоб — и боли как не бывало. Матушка тогда чаще бы улыбалась и меньше злилась на меня и разруху, которую я приношу, когда случайно использую свою способность. Когда чайник закипает, я тянусь за тяваном. Обжигаю пальцы, когда наливаю кипяток. Кожа неприятно щиплет, краснеет. жжётся. Я растяпа. Матушка была бы недовольна, если бы узнала, что я не смог справиться с такой простой задачей без жертв. Руки я вытираю о рубашку. Больно. Лишь бы матушка не заметила. Только когда нагревшийся от кипятка тяван оказывается зажат между моих ладоней, я чувствую, как замёрз. Здесь тоже холодно, наверное, немногим теплее, чем на улице. Тяван греет мои ладони, я смотрю в чай, который налил почти до краёв. От него поднимается пар. Я знаю, что голову к пару склонять нельзя, но сейчас удержаться не могу. Он ласкает моё лицо. Совсем не больно. Я всё равно налил много чаю, ничего страшного не случится, если я сделаю маленький глоточек? Матушка ведь ничего не узнает, в комнате я один, да и и не собираюсь же выпивать всё! Всего глоточек… Чай горячий, за стеной кипятка я даже не сразу чувствую горький привкус. Горло горит, язык болит, а желудок вмиг кажется заполненным. Мне больно, но я чувствую, как согреваюсь. Крепко зажав тяван в ладошках, я сползаю со стула и сажусь на футон. Прижимаюсь спиной к стене — оттуда дует. Я терплю. Зато здесь, на полу рядом с футоном, сидит деревянная кукла. Её мне подарил сам господин. Я смутно помню тот день, он весь словно покрыт размытыми пятнами, но, кажется, господин улыбался, а потом похлопал меня по плечу. Мне было неловко, неуютно, но и приятно. Далеко не каждый ребёнок, особенно такой, как я, заслуживает внимание господина, да ещё и куклу впридачу. Это было сродни поцелуя самого Будды, если бы он снизошёл для этого в нашу маленькую холодную комнатку. Куколка была красивой, одетой в шёлковое юката. Её обведённые чёрным глазам смотрели косо, как будто старались захватить как можно больше, подсмотреть в каждый даже самый укромный уголок. У неё были чёрные локоны, убранные в высокую причёску. Такие же причёски носила матушка — тугой пучок на затылке с кандзаси. Хотел бы и я отрастить волосы такой длины, чтобы заплетать такой красивый пучок. И обязательно отращу! Мои локоны уже по плечи, осталось ещё немного. Хотя куколка должна была быть женщиной, под юката она была абсолютно плоской и пустой. Я уже знаю, что женщины и мужчины под одеждой отличаются, но у куклы не было тех изящных округлых изгибов, очерченных грудей и мраморной кожи. Куколка не была похожа на мою матушку. Мы с куклой сидим в тишине, никто из нас её не нарушает. На самом деле я боюсь говорить. Не хотел бы я, чтобы куколка мне ответила. Она должна защищать меня, а не пугать. Но одновременно мне скучно. Самое главное моё занятие — не расплескать чаю, а ничего занятного в нём нет. Дверь наконец открывается, потом хлопает. Раздаётся шелест кимоно и запах сырости. Это матушка вернулась, поди до нитки промокшая, с болью в голове такой сильной, что едва можно устоять на ногах. Я медленно поднимаюсь с футона, в руках перед собою держу уже теплый тяван и выбегаю к ней, чтобы она скорее сделала глоток и согрелась. — Матушка. Она оборачивается. И правда: выглядит она плохо, болезно, изнемождённое лицо смотрит на меня вниз устало, мне кажется, даже раздражённо. Я тяну к ней тяван. Её ладонь, придерживающая до того кимоно, вздымается. У матушки руки изящные: белые, тонкие, пальцы у неё длинные. Они извиваются в воздухе, заигрывая с ним, как лапки ленивого паука. Её ногти всегда аккуратные и ровные. У матушки не было привычки грызть их, отрывать или ломать. Матушкины руки сухие, лёгкие. И только я знаю, как эти нежные руки могут бить. Когда её ладонь кружит над моей макушкой, я жмурюсь. Наверное, я чем-нибудь её разозлил. Но её пальцы всего лишь оказываются у меня в волосах, перебирая их. Я расслабляюсь, едва сдерживая выдох облегчения. Матушка принимает тяван из моих рук и делает глоток. — Ты не спишь, дитя, — её голос, как всегда, раздаётся пением иволги, заставляя меня шагнуть чуть ближе. Она, должно быть, хотела спросить меня, но сил у неё уж совсем не оставалось. — Не сплю, матушка. Тебя ждал. На её губах играет слабая улыбка. Ненастоящая, только для того, чтобы меня обрадовать. Я это чувствую. Матушка делает ещё глоток, капельки блестят, стекая по её подбородку, пока она не стирает их тылом ладони. — Матушка, нужно поспать, — снова говорю я и не противостою соблазну сжать её теплое кимоно в кулаке. Она снова кладёт ладонь мне на макушку, — Нужно отдохнуть. Ты устала, матушка. Она не отвечает. Она никогда на это не отвечает. — Чу-чан, — пение иволги снова раздаётся, только гораздо тише, через несколько минут — так мне, по крайней мере, кажется, — Спасибо за чай. Мне нужно поговорить с тобой, прежде чем мы ляжем спать. — Это не может подождать до завтра, матушка? — Нет, Чуя, — после этих слов я отстраняюсь от неё, задираю голову, чтобы встретиться с её взглядом, — Иди в комнату и подожди меня на футоне. Я слушаюсь — не стоит только сильнее её раздражать. Тем более я уже взрослый, а ещё единственный матушкин мужчина, я должен заботиться о ней. Я сажусь на футон, жду, и в спину мне снова дует. Матушка плавными, плывущими движениями споласкивает тяван после чая, холодной водой она трёт лоб, стучит кончиками пальцев по щекам. Я могу видеть ее только со спины. Матушка много трудилась, чтобы прокормить и одеть меня, иногда она возвращалась далеко за полночь, даже в болезни. Здоровье её за последние месяцы сильно подкосилось. Я винил в этом в том числе и продуваемую стену, у которой мы спали. Но, в каком бы состоянии она ни была, сколько бы ни работала, одно оставалось неизменным — её ровная спина и высоко поднятый подбородок. В этом была решительная, сильная женщина. Она начинает переодеваться, я отворачиваюсь. Взгляд мой вновь встречается с куклой. Слушая шелест матушкиной одежды, я, смотря на плоскую куклу, думаю, как сейчас её изящный оголённый стан покрывается мурашками от холода, как её бёдра покачиваются, когда она ступает к шкафу с одеждой, как тонкие руки скрываются в широких рукавах, как она, как всегда, быстрее прячет растяжки на своём лоне, как будто кто-то собирался винить её за их наличие, как ткань юката прижимается к её грудям так собственнически и плотно, как будто обнимает. Я поворачиваюсь лишь тогда, когда чувствую, как она опускается рядом. Рыжие кудри её выпущены из сложной причёски, локоны падают на её худое лицо, на ключицы, на плечи. Я не могу удержаться, и руки мои перебирают её шёлковые пряди, когда она обнимает меня. Ей сложно держать глаза открытыми, но она это делает. Матушка всегда так упряма. — Чу-чан, — она начинает звучать лениво и сладко, — Господин уже не первый день говорит со мной о тебе. Он хочет, чтобы ты переехал в их дом. Хочет, чтобы ты обучался у тех учителей, что обучают его сына. Сердце моё пропускает удар. Я снова ненароком заслужил внимание господина, на которого трудилась моя матушка служанкою. И отчего же? Нас не особо жаловали другие слуги при дворе господина. Женщины звали мою матушку юдзё, но я понятия не имею, что это значит. Они перешёптывались за её спиной, говоря, что красота её от связи с ёкаями, и я тоже. Отца у меня и правда не было, но никак не мог быть он ёкаем. Тогда и я был бы им. Подумать даже страшно! Не любили меня эти женщины и из-за внимания господина. Я был обучен письму, чтению и счёту, тогда как их дети учились только разделывать скот. Я знаю только одну женщину, Тачихару-сан, чей сын (кажется, его зовут Мичидзо) обучается в храме. Тачихара-сан была мила, мучилась болью в коленях и любила курить, а от ломки у нее чесались руки, отчего вечно были в кровоподтёках и следах от её ногтей. Тачихара-сан никогда не говорила плохо о моей матушке и обо мне и велела не слушать других тётушек, не забивать голову сплетнями. Она говорила, что сыновья её, как и я, были рыжими, но цвет моих волос был цвета пламени, цвета бедствия, а у её сыновей это был цвет ржавчины, потому что цвет моих волос её восхищал. Грамоте и счёту я обучался по велению господина. Учила меня матушка, особенно легко мне давалось письмо. Я быстро учил азбуку. Писать стихи я начал сразу же, как только выучил несколько самых простых слов. Первый стих я написал про весну — моё любимое время года. Теперь я придумываю много стихов, но редко их записываю. — Почему господин хочет, чтобы я переехал в его дом и учился с его сыном? — Потому что ты особенный, дитя, — матушкины руки поглаживают мой лоб. Они такие холодные, ледяные, но я жмусь к ним, — И господин хочет, чтобы твоё будущее сложилось как можно лучше. Может, ты станешь самураем. Я хотела бы, чтобы ты стал самураем. — Чем я особенный? — Что ты умеешь делать, Чуя? — вопросом на вопрос отвечает матушка, — Что ты умеешь, что одни называют проклятьем, а другие благословением? Я не задумываюсь, понимаю, о чём она говорит: — Мою способность управлять пространством вокруг и предметами в нём. — Господин хочет, чтобы ты научился контролировать свою способность. Это сделает тебя сильным, — матушка уже шепчет. — Другие люди не умеют того, чего умеют ты. Я рассказывала тебе о других одарённых, ты помнишь — Помню, матушка. — При дворе нашего господина их не много. Он не жалует их, не доверяет. Есть лишь избранные им, доверенные. Ты можешь стать одним из них. Или стать самураем, вступив в особые войска, где юноши такие, как ты — одарённые. Господин хочет помочь тебе. — Отчего же он не поможет сыну Юмено-сан? Или дочери Идзуми-сан? Дочь Идзуми-сан как ты, матушка. Её способность — это тоже сильная тётя. Я слышал об этом. Случайно услышал. Разве она не может стать сильным воином, когда вырастет? Чем я заслужил такое внимание господина? Матушка вздыхает. Должно быть, её начинают раздражать мои вопросы. Может, даже её голова болит сильнее. Я чувствую, как её пальцы в моих волосах сжимаются. Она слегка тянет пряди, но быстро отпускает. — Не задавай мне этих вопросов, дитя. Не имеет значения, почему господин выбрал тебя. Имеет значение, что он выбрал тебя. Предоставленный шанс следует использовать. Я хочу этого, как твоя мать. Не так уж и сильно мне хочется перебираться в дом господина из нашей небольшой каморки, где всегда было холодно, но где был знаком каждый угол. Мне хватает нашей небольшой жилплощади, и я не хочу менять её на большой дом господина. Я бывал там, но редко, и мне никогда там не нравилось. Там было даже холоднее, чем дома. Но матушка не простит меня, если я откажусь. Я не мог её разочаровать, не мог упустить возможность заставить её мной гордиться. Я уже засыпаю. Меня окутывает тяжесть, на веки как будто ставят тяжёлые вёдра, и я не могу держать глаза открытыми. Я уже не чувствую холода, а дождь за окном стучит теперь степенно, как будто поёт мне колыбельную. Нет, наверное, поёт её он сыну господина, которому тоже давно пора спать. Прежде чем проваливать в сон, я успеваю ответить: — Хорошо, матушка. Я буду учиться с сыном господина.