Раны.

Комнату медленно охватывает золотое свечение, когда через полузакрытые жалюзи в неё пробиваются последние лучи закатного солнца. Оно уже начинает скрываться за горизонтом и в отражениях стёкол едва виднеется верхушка диска, бросающая блики то тут, то там. До сих пор Тенко не вставал из-за стола, слишком погружённый в компьютер и отрезанный от реальности. Он не доволен сегодняшним выходным – как и прошлым выходным, и выходным до него; они все давно превратились в монотонные туманные клубки горьких воспоминаний. Всё тяжелее даётся понимать, когда отдых вовсе приносил ему удовольствие. Весь досуг в какой-то момент свёлся к простой серой рутине: проснуться в одиночестве ближе к обеду, разогреть остатки вчерашнего ужина, безуспешно попытаться согреться у батареи и прилипнуть к экрану монитора на ближайшие часов восемь. Иногда работать героем становится невыносимо. Начинает казаться, что каждая улыбка забирает всё больше и больше, накачивая пустотой, чтобы общество, в конце концов, могло без особых усилий тебя поглотить. Что над тобой, относящимся к нему так снисходительно, оно однажды восстанет и окончательно задавит своим обязательством к чувству долга. Тенко хочет улыбаться не чужим людям, а Тойе, но вместо улыбки получается лишь рефлексия где-то на грани угнетающего отчаяния. У них абсолютно разные графики, и день можно считать едва ли не праздником, если посреди него находится время перекинуться хотя бы парой слов, не говоря уже о чем-либо ещё. И это учитывая то, что они, вообще-то, живут вместе. Вероятно, всё же есть какая-то проблема в том, что работа героя — приносить радость людям, буквально вырывая её из себя самого. Сегодня Тойя на очередной смене, которая закончится далеко за полночь, когда Шимура будет спать, чтобы завтра найти силы подняться на собственное дежурство. Именно поэтому, слыша, как входная дверь с противным скрипом открывается, он заметно напрягается и сразу же идёт в коридор. Первое, что бросается в глаза — стоящий около неё Тодороки, и в груди мгновенно появляется давящий ком. Наибольшее беспокойство вызывает его внешний вид, и дело совсем не в том, насколько измождённым он выглядит — на запястьях и шее бинты, частично скрывающиеся за свитером, на щеки и нос приклеены пластыри, а бинт, стягивающий лоб, грязный от крови. Тойя даже стоит неуверенно и криво, прислонившись плечом к стене. — Что случилось? – откинув любые приветствия, Тенко подходит ближе, пока его парень стаскивает пальто. Внутри неприятно кусается тревога и, пытаясь её унять, он невольно мнёт свои руки. Пусть травмы для них — привычная вещь, волнение друг за друга неизбежно настигает каждый раз как в первый. А Тойя поднимает голову, тихо смеётся — как же неправильно, не к месту это звучит. Так что, словно ощущая свою же фальшь, он сдаётся и тяжело вздыхает, утаскивая Шимуру в объятия и пряча нос в его волосах. — Я дома, – шепчет едва слышно. Вот только явное отсутствие ответа на вопрос заставляет Тенко недовольно нахмурить брови. Нежности, безусловно, чудесны, но не когда тут, вообще-то, беспокоятся. Соответственно, следующее, что он делает — это ведёт Тойю в ванную. — Побитый какой вернулся. У них совести не хватило тебя подлечить? – он достаёт из нижней тумбочки аптечку, а оттуда вытаскивает вату, перекись, чистые бинты и пластыри. Тодороки, в свою очередь, понимая, что сопротивляться бесполезно, запрыгивает на стиральную машину, удобно на ней устраиваясь. — Они уже подлечили, я просто домой отпросился. — Могли бы и получше это сделать, – продолжает ворчать Тенко, становясь напротив. Он осторожно снимает с Тойи старые бинты, отклеивает пластыри и бережно обрабатывает раны. Тойя, несмотря на боль, усмешку сдержать не может — Шимура такой забавный и милый, когда делает вид, что сердится, но на деле относится с ещё большим трепетом и чуткостью. Так было всегда: чтобы он ни говорил, как бы ни отчитывал, а взгляд всё равно выдаёт тепло и заботу. — Ты можешь снять свитер и я… – пытается сказать парень, легонько оттягивая чужой рукав, как только заканчивает со всеми видимыми ранами, однако Тодороки обрывает его на полуслове: — Тенко, – обращается он немного неловко, но благодарно, – в этом нет необходимости, правда. Я в порядке, а ты уже сделал достаточно. Шимура смотрит недоверчиво, хочет возразить, но Тойя берёт его за руки, подносит их к собственному лицу, целует костяшки, ласково касаясь каждого выступа, и всё, что остаётся — растаять. — Я просто устал и очень хочу спать, – Тодороки прикладывает сухую ладонь к своей щеке, наклоняет голову, притираясь и совсем не боясь того, что Тенко без перчаток. — Пойдешь со мной? Я так соскучился. Тенко лишь несколько раз кивает, не тратя на раздумья ни секунды: все слова безвозвратно от него ускользают. В касаниях хотелось раствориться, но ещё больше — сохранить каждое из них где-то в уголках томительной вечности. Потому что это всё значит ужасно много, словно оно — свет, как снизошедшее благословение, и израненным чувствует себя уже и он сам — скучал не меньше. Тойя, не теряя времени, спрыгивает со стиральной машины и направляется к спальне. Теперь уже он держит Тенко за рукав, но всё равно стаскивает с него всё подряд как только доходит до кровати — сегодня ночью в постели точно никто не замёрзнет. Сам поверху футболку надевает, дабы бинты не мешались. После становится у спины парня и обвивает его талию, затягивая под одеяло. А Шимура и не против вовсе, улыбается широко ему да жмётся поближе, переворачиваясь на бок, чтобы лежать лицом к лицу. Тойя пользуется этим: сразу же тянется за поцелуем и выглядит самым довольным на свете человеком, даже когда его кусают за губу. Солнце окончательно заходит за горизонт, оставляя комнату во мраке. Никто из них этого не замечает. Тойя смотрит на своё собственное: с вечно холодными руками и ногами, шрамами на спине и запястьях, пушистыми волосами и кроваво-алыми глазами, но самое близкое, самое родное, самое что ни на есть драгоценное. — Я люблю тебя, – шепчет он, опускаясь ниже, к плечу Шимуры. — А я тебя больше, – так же тихо шепчут в ответ, и Тенко не сдерживает смех, когда Тодороки всего на секунду поднимает возмущенный взгляд. Затем он натягивает одеяло повыше и кладёт свою голову поверх головы Тойи, вздыхая. — Я и не думал, что высплюсь перед своей сменой… — Отменяй свою смену к чертям. Мы остаёмся дома, – протягивает Тойя, вернувший себе толику привычной наглости, но уже медленный и сонный. Тенко и сам смыкает веки, позволяя себе полностью расслабиться в чужих объятьях. Они засыпают — наконец вместе, наконец счастливые, наконец позабыв о всех окружающих бедах. А будильник никто не заводит.