Папина дочка

      В тысячный раз прямо перед лицом Валерия Викторовича бабахнула в гневе захлопнутая межкомнатная дверь. Оставалось только скрипеть зубами и считать до десяти: девчонке достался его характер, и не ему, узнававшему себя в каждом её истеричном жесте, было жаловаться. Но и поддаваться сикавке он тоже не собирался. Пусть хоть заобижается, хоть всю посуду в доме переколотит — опять, — на прогулку с этим гопником он её не отпустит ни за что.       Ишь чего удумала! «Папа, он нормальный». Да у него паутина на локте наколота! Нормальный… Может, с годами глаза чуть поутратили в зоркости, но шрам от ножа на шее и рубцы на бритой башке дочкиного ухажёра разглядеть он был ещё в состоянии. Отморозок он, а не жених. Уж на таких Валерий Викторович насмотрелся, когда ещё был никаким не Викторовичем, а просто Турбо. Насмотрелся — в том числе в зеркале.       Ему получше многих было известно, как страшно можно было обжечься о таких опездалов. Несовместимо с жизнью обжечься.       — Ну, кызым, — осторожно позвал он в закрытую дверь. — Не надо злиться. Я тебе добра хочу.       «Кызым» не отвечала.       Валера поморщился. Он всё это, в самом деле, уже видел. С девчонкой, которая стала его женой, когда выросла, и родила ему дочь. Много-много лет назад вот так же, как дочкин татуированный недоумок, он стоял под окнами своей девочки, задрав кверху разбитую морду, ждал. А её так же не выпускали из квартиры родители, так же её отец боялся и злился, сажал свою дочь под домашние аресты и порывался провожать в университет, лишь бы Турбо до неё не добрался.       И, видит Бог, правы были её родители. Убереги они её тогда, может, миновала бы её горькая доля подруги мотальщика. Может, она была бы ещё жива. Но тогда, на заре девяностых, не знавший будущего Валерка был готов отдать на отсечение все конечности, так был уверен, что их ждёт одно только счастье. ***       Он встретил свою судьбу возле ночного ларька. Он шёл, широко шагая, по разбитому тротуару, во всю диафрагму вдыхая вольный воздух: мамкиными молитвами и Божьей милостью в виде переполненных тюрем он вышел по УДО, отмотав всего три года из положенных шести. Валере удалось пронести все зубы и все связи с пацанами на воле сквозь этот недолгий срок целыми. Вернувшись из Свердловской области в Казань при парочке новых наколок, он был готов силой брать всё, что по праву считал своим: улицы, бабки, девок.       В моду тогда вошли коротюсенькие джинсовые юбочки, и Валере эта тенденция страсть как нравилась. У низкого окошка светившейся в ночи «купавы» склонилась девчонка — как раз в такой. Вытертый деним не скрывал загорелых ног, обутых в белые босоножки. Лица модницы видно не было, но Валера счёл, что это и не обязательно: в лицо он ей смотреть не больно собирался. Набрав в грудь побольше воздуха, он пронзительно свистнул в густую, влажную августовскую ночь и гаркнул:       — Эу, мадамочка!       Обладательница загорелых ног встрепенулась, нашла его глазами на пустой улице — и в страхе дала по тапкам с поразительной для девчонки на каблуках скоростью.       — Девушка, — крикнула ей вслед продавщица. — А сок? А сдача?       — Позвольте, — находчивый Валера сунулся в киоск. — Я ей передам. Это жена моя. Не признала в темноте.       Он быстро её догнал. Смеясь, выслушивал её россказни, мол, дома её ждёт муж, да такой большой и страшный, что если только Валера ему на глаза попадётся, от его протокольной морды одна кровавая каша останется. Мотал головой в ответ:       — Не свисти, алтыным, никакой муж в ночь бы тебя не отпустил в таком виде.       — В каком таком виде? — девушка гордо вздёрнула густо напудренный нос. — Эмансипированная женщина может ходить, как захочет, и где захочет!       — Энама… Что? — Валера нахмурился новому слову. — Болеешь чем-то?       И она рассмеялась, вдруг растеряв весь свой страх. Хотел бы убить, решила, — сразу бы это сделал.       Ей было всего девятнадцать. Она училась на ин-язе и жила с родителями, строгими по-советски. Турбо ожидал, что её будет всегда просто умыкнуть в те же часы, в которые они познакомились, но оказалось, что это была буквально разовая акция: мама и папа его новой знакомой в ту ночь отпустили её отметить День рождения с подружками. В первый и последний раз: домой наутро их драгоценная дочь пришла пьянущая и вся в размазанной поцелуями помаде. Потому что к соку, который она приобрела в киоске, Турбо добавил шкалик портвейна:       — О, так что ж ты не сказала, что у тебя День рождения! Не дело, давай отмечать.       Сам не пил. Рассчитывал наклюкать девочку и отвести к себе, да почему-то не смог. Смотрел на неё, слушал, как она щебечет, и не поднималась рука просто так взять её, сгрести под себя, как он успел привыкнуть. Пришлось проводить домой, уговориться на свидание, невинно — почти — поцеловать. Целовать-целовать-целовать в подъезде до одышки — и ни разу не запустить рук под короткую, так и просящую «сними меня!» юбку.       — Как зовут-то тебя? — бормотал он между поцелуями.       Она отвечала, задыхаясь:       — Олеся.       — Как в песне?       Олеся поймала его жадные руки:       — Как в песне, — поднесла к лицу и поцеловала по очереди его ладони, глядя сквозь подъездный полумрак прямо ему в глаза.       И Турбо сошёл с ума.       С того дня ни единой ночи не ложился он спать без мыслей об Олесе, и мысли эти бежали так далеко, что сам Турбо за ними поспевал едва-едва. Как бы обойти её злобную мамашу, угрюмого плечистого батю, борзых голодных до пиздюлей младших братьев? Как бы забрать её к себе насовсем? Как бы разжиться для них двоих нормальной хатой, а не комнаткой в общежитии с общей замызганной ванной в конце коридора? Куда повести её на свиданку? Что подарить на годовщину знакомства? Какими словами уговаривать её родаков отдать Олесю за него замуж? Какой у неё размер пальца? Любит ли она брюлики, или лучше с изумрудом взять, или вот голубые есть какие-то, под глаза ей… А ценник-то какой, ёкарный бабай!       Олеся сбегала к нему на свидания через окно, бесстрашно спрыгивая на подъездный козырёк со второго этажа. Она прогуливала ради него занятия, тащила из буфета пирожки с повидлом, запрыгивала на ходу в его «Копейку», убегая от братьев, ревностно выполнявших наказ отца никуда её с ним не отпускать. Она с восхищением и азартом нырнула в его полную авантюр жизнь, честно призналась: всегда мечтала гонять с бандитом. О пацанских «правилах любви» ей было ничего не известно. Она не чуяла опасности, не умела оценивать риски, отдавалась Валериным сумасбродствам полностью.       — Я тебя люблю! — кричала она, высунувшись с общажного балкона, так, чтобы слышала вся улица. — Валера-а-а-а!       А он подхватывал рукой колючее шерстяное одеяло, которым она обернулась, чтобы не замёрзнуть на перекуре, и ухмылялся:       — Ты не торопись в любви-то признаваться. Пацаны девчонок губят…       — А я не боюсь, — она стрельнула в него нахальным взглядом. — Не боюсь тебя!       Турбо, выпуская ноздрями дым одной на двоих сигареты, цокнул:       — Зря. ***       Времена, конечно, были уже не те, и пацаны не те, и вообще. Но за дочь, унаследовавшую от них с Олесей дефект инстинкта самосохранения, Валера боялся изо всех сил. Тем более, что она всегда, всегда выбирала самых отбитых ребят себе в возлюбленные: ни разу ещё Валера не видел, чтобы за дочкой пришёл с цветами не какой-нибудь любитель подраться на футбольном матче, а нормальный, воспитанный парень.       Валера прислонился лбом к двери, прислушался: ни всхлипов, ни звуков швыряния по комнате вещей и стульев. Что задумала, мелочь?       — Дочь, — мягко потянул он. — Открывай.       Ручка двери не поддавалась. Проектируя дом, Валера предусмотрительно нацарапал в чертеже фломастером: без замка! — и пририсовал стрелочку к двери в комнату дочери. Однако, с фурнитурой он не доглядел, и ручки повсюду ввинтили длинные, такие, что изнутри можно было подставить стул и застопорить механизм.       — Ну мамина дочь, — беззлобно пробормотал под нос Валерий Викторович. — Пусти меня, кызым, давай поговорим нормально?..       …На улице, прямо под окнами, хлопнула автомобильная дверь, и кто-то так резво дал по газам, что из-под колёс брызнул в кирпичную стену щебень. Понимание пришло поздно.       Резко, одним рваным движением Валера выставил плечом дверь и оказался в пустой комнате. Тюлевые занавески у раскрытого настежь окна развевались, как в каком-нибудь сраном кино. Резью отозвалась в животе смесь страха, злости и вины. Вины, уходящей корнями в совсем далёкие теперь перестроечные годы. Вины, которую Валера добровольно взвалил на свои плечи, нарочно, чтобы не забывать, как может обернуться жизнь, если не углядеть за теми, за кого ты в ответе.       Высунувшись в окно, вслед пылящей удаляющейся тачке он заорал:       — Айгуль!!!       Эхо, прогулявшись над готовящимся ко сну кварталом, вернулось к нему отчаянным и злым. Валера скрипнул зубами.       — Продам к хуям этот дом, квартиру куплю. На десятом этаже. Чтоб… Ух!       Он тяжело опустился на пол возле завешанной палантином дочкиной кровати. Опять она вернётся под утро, и опять он встретит её скандалом, и пропасть между ними станет только шире и глубже, и никак ему не удержать при себе эту маленькую глупую девчонку. Неужели даже её — не сберечь?