Папина дочка

      — Автомеханик месяца, — Айгуль проглотила злые слёзы, скрестила руки на груди. — И муж года.       — А ты думаешь, почему мы машину обслуживаем раньше срока всегда теперь? А мужем — да, плохим был, — согласился Валерий Викторович. — Всегда тебе говорю. Не дай Бог тебе такого же.       — Да нет других, все одинаковые, — сыро бросила она. — Я лучше вообще… Одна буду всегда. И внуков тебе из пробирки рожу.       — Ну, не все, — усталым, одним на всех седеющих отцов жестом Валера потёр лицо. — Есть же хорошие парни. Например, дядя Марат. ***       208, 209, 210.       — Выбирай, — услужливо предложил Марат, закинув локти на спинку стула и фирменно вальяжно тряхнув кистями. — Какая больше нравится.       Турбо отклонился назад, развалившись на подоконнике. Ничего удивительного, конечно. Не совсем же он был идиот, понимал, что по его душу придут. Но надеялся, что не сразу.       — Повязали ваших, — хвастался Маратик. — Одним днём всех старших. Из тех, кто в живых остался.       — Сядут они? — только и спросил Валера.       Очень нужно было, чтоб сели. Все и надолго. Потому что — ладно, Валера-то, понятно, в тюрьму, но Айгуль… Либо интернат, либо Олеськина родня. И то, и другое означало — Казань, ещё лет пятнадцать Казань и полная беззащитность. Маратик не спешил его порадовать:       — Не знаю. У нас же по факту нет на них ничего. Покопаемся, что-то найдём, за всё, за что получится, притянем.       — А на меня, выходит, есть чего у вас, — без вопросительных интонаций произнёс Турбо.       — Есть, — Маратовы широко расставленные ноги были обуты по старой привычке, видимо, в кроссовки. — Там фамилия твоя везде вписана. Для начала.       Оба усмехнулись: один победно, другой — с оценкой горькой иронии.       — Поднасрал тебе твой братишка, а? — из лежащей на столе пачки сигарет Суворов вытряхнул две, спрятал одну за ухо, засмолил вторую. — В чём суть сделки вашей была? С «Хади».       Турбо уставился поверх головы бывшего товарища. Суть сделки?.. Валера собирался в отставку, и это было самое смешное. Утром того дня он проснулся с мыслью: сегодня — последний раз. Последний раз он будет сидеть в слишком дорогом для скромных автослесарей ресторане напротив обрыдлых харь Раджи и Ринтика и что-то с ними утрясать. Ему так хотелось поскорей с этим разделаться, что он без единой задней мысли выдал «Хадишевским» шошкам всё содержимое сейфа с документами, в которые он и сам-то едва ли когда заглядывал. Пусть-де сами готовятся, сами всё читают, считают, переоформляют, что им ещё там нужно было сделать… Лишь бы отстали.       Утром того дня Турбо считал себя свободным человеком. Он выплатил все долги, которые обязался, он на халяву передавал почти-бывшим подельникам их с Зимой дело, он накопил на относительно безбедную старость — чего ещё может хотеть уставший от бордяжьей жизни двадцативосьмилетний парнишка?       Он шёл на встречу, весь решительный, в рубашке, в пиджачке. Без подозрений. Когда Раджа с порога спросил недоброе «расскажи-ка, братан, кто тебе за друга отомстить подсобил?», и в спину стрельнуло дурным предчувствием, было поздно принимать превентивные меры.       Как оказалось, Зима вёл бухгалтерию тщательней, чем Валера мог себе представить. И в сейфе своём он хранил не только нотариально заверенные купле-продажные бумажки, но и пожилую синюю тетрадку, в которую много-много лет, до самой своей бессрочной гибели, вписывал каждую копеечку, делая пометки: «с учётом процентов», «на новые деньги», «до дефолта» и «после дефолта». Рисовал буковки «З» и «Т», означавшие, кто за какую сделку отвечал, и кому сколько досталось. В тетрадке хранились записи даже о такой мелочи, как замена перепачканной кровью обивки салона по бартеру для Вовы Марушкина из «Павлюхинской». Бартер заключался в следующем: когда станет нужно, Вова поможет, чем сможет. Один раз. Его помощью — а точней, его близким знакомством с перебравшимся в Петербург «Жилкинским» Хайдером — Турбо и заручился, наказывая неосторожно кокнувших Зиму ребят.       Благодаря скрупулёзности Вахи касса сходилась блестяще из года в год, и финансовая сторона вопроса между ними с Турбо и «Хадишами» была чиста и прозрачна. Однако был нюанс: кровь на содранной ими в 1993-м году светлой салонной обивке принадлежала не кому-нибудь, а Ильфату Галиакберову, родному и любимому брату Раджи.       Турбо об этом узнал много позже, спустя месяцы после ремонта Марушкинской тачки — и удивился, конечно, но не настолько, чтобы долго об этом помнить. Зима сказал тогда, мол, Вован мстил за то ли девчонку свою, то ли сестру, которой Ильфат с Раджой хмурый продавали, а она сторчалась… В бесчисленных историях мести группировщиков друг другу и всем подряд было легко запутаться. Турбо не шибко старался в них разобраться. Теперь, впрочем, думал — зря. За его не такую уж долгую жизнь эта ниточка приводила к обрыву лично его уже не первый раз.       — Я шёл передавать Радже бизнес, — спокойно произнёс Турбо. — Мы машины продавали. Ремонтировали и продавали.       Не наркотики, не женщин, не оружие. Машины. Под конец 90-х это было даже не сверхприбыльно, просто смешно это было на фоне других подвластных «Хади» сфер торговли. Если бы не та почеркушка с неугодной фамилией в проклятой тетрадке, кто знает… Может, обошлось бы.       — Началась драка, — Турбо взъерошил торчащие во все стороны, забывшие об укладке волосы. — Я начал. То, другое… Стреляли. Я думал, приеду домой, а там два трупа уже будет.       — И почему вышло и-на-че? — Маратик артикулировал чётко, будто издеваясь.       Уверен в себе, отметил Валера. Молодец. Вырос как.       — Они ждали, чтобы всех дома застать. Разом. Жену и дочь.       — Дочь? — густые татарские брови Марата дёрнулись; не знал про дочь.       Эва, Маратик, подумал Турбо. Да у тебя что это, лакуна в деле?       Он встал, прошёл мимо гостя в коридор, пригласил: давай за мной. Открыл перед Маратом дверь в единственную комнату, кивнул в сторону застеленной байковыми одеялами кушетки, на которой, свернувшись в трогательный клубочек, спала девочка. Её светлый лоб, словно облачко, накрыла очаровательная кучерявая чёлочка, плотно сомкнутые светлые реснички подрагивали во сне. С минуту двое мужчин молчали, глядя на неё. Потом Турбо негромко, но твёрдо произнёс:       — Вы не «моих» ребят повязали. Я не «Хадиш». И она — не «Хадишевская» дочка.       Марат перевёл на него внимательный взгляд.       — Послушай, Марат. Я тебе помогу, — тихо продолжил Валера. — Пройду свидетелем.       — Но?       — …Но меня не трогай. Иначе ей, — он всё глядел на свою дочь, не мигая, — тоже кранты. Смерть.       Марат развернулся на пятках и оказался с Валерой лицом к лицу. Жевал губами. Думал.       — Сколько лет девочке?       — Будет пять.       — Родственники есть?       Турбо серьёзно посмотрел на него, чувствуя, как к горлу подкатывает горячее, как ядро Земли, желание заорать.       — Ты… Чем ей родственники помогут? — голос рябил, как накалённый воздух над костром. — Вот у неё бабка по маминой линии с дедом в инсульте, чем они ей полезны будут? Её заберут прямо из-под носа у них, даже… Ты знаешь, по сколько лет девочкам, которые под Ринтиком сифилитиков всяких обслуживают, а? Одиннадцать, двенадцать, я видел. Дочки должников, просто бедолаги всякие. Одиннадцать лет!       Суворов сделал неопределённый жест: слыхал, мол, и что?       — Я не дам им Айгуль забрать.       — Айгуль? — светлое Мараткино лицо скривилось как-то болезненно.       — Дочь моя, — выдохнул Валера, отступая. — Айгуль. Назвали так.       — Интересно, — дрогнувшими губами слабо улыбнулся гость. — Папа Валера, мама Олеся, а дочка — Айгуль?       Турбо промолчал. Отвернулся. Интересно ему. Что Валере, на колени упасть? Умолять не арестовывать его? Угрожать, пытаться подкупить? Просить прощения за старые ошибки? На жалость давить? Не мог он этого. Всё, что у него было против псов закона прямо сейчас — его честное слово.       — Она вырастет, — не глядя, проговорил. — Я сам к тебе с повинной приду. Во всём сознаюсь, что захочешь на меня повесить. Сейчас меня у неё не забирай.       В коридорчике, окрашенном в серый тусклым мартовским утром, Марат показался на мгновение Валере четырнадцатилетним. Тем мальчишкой в дурацкой шапке, который смотрел, как его уводили под белы рученьки прямиком под трибунал.       Хоть тогда никто и не поверил, что подброшенный ствол был — Турбо, его всё же надолго осудили. Не за Айгуль, не за Жёлтого и не за что-то, в чём он был бы по-настоящему виноват: за вооружённый грабёж, вместе с Пальто. Видеосалонщик запомнил его лицо и опознал, показал пальцем. Вот, мол, а у этого нож был. И вынесли они у меня и видеомагнитофон, и телевизор, и ковры со стен, и денег тысячу рублей… Турбо даже не протестовал тогда. Сидел, расслабив плечи, наблюдал, как лживое слово «простого комсомольца» ложится на его биографию жирной несмываемой кляксой: ЗЭК.       Маратик никого тогда не пожалел. Только девчонку.       И тогда, десять головокружительно коротких лет назад, Турбо этого не понимал; я же спасти тебя хотел, думал он, а ты…       А теперь, упираясь плечом в дверь, за которой спала его дочь — девочка, у которой никого больше нет, которая, кроме него, не нужна никому, которой он сам всё детство, всю жизнь кроваво-красным кирпичом вымостил, — понимал прекрасно.       И больше он был не готов вот так смиренно подставить руки под браслеты.       — Ты же мстить хочешь, — он совсем отвернулся от молодого мента и вернулся в кухню. — Специально сам пришёл, чтоб меня ещё раз прижать? Вот я. Считай, прижал. Убегать не буду. Помогу. Хочешь посмотреть, как я поперёк понятий пойду? Посмотришь. Тебе потом звёздочку ещё налепят куда-нибудь. А моё условие одно.       Турбо вытащил сигарету и рывком открыл форточку.       — Тринадцать лет. Будет Айгуль восемнадцать — я слово дал. Приду. Тогда хоть на пожизненное.       — Айгуль, — ещё раз повторил тот. — Айгуль… Я ж даже лица её не помню почти. Свитер только вот. В горох.       Шаркнув по-детски ногой, Марат спрятал руки в карманы серых брюк, оттолкнулся спиной от стены и понёс себя к выходу:       — Я вернусь ещё. Дня через два. До тех пор не высовывайся. И… Прибери здесь. Ребёнку в таких условиях нельзя.       Турбо ничего больше не сказал. Не спросил, не добавил. И Марат не стал. Только, уходя уже, подытожил:       — Если всё сделаешь, как обещал, не трону вас. Слово пацана. ***       — Что за «слово пацана»? — Айгуль потянулась и поёрзала, поудобнее устраиваясь на своём месте. — Так в первом классе дети говорят.       — Так мы это и придумали где-то… В детстве, — Валерий Викторович окончил уборку и придирчиво оглядел кухню на предмет забытых где-нибудь немытых ложек. — Самая страшная клятва была у нас.       — Ты маме в ЗАГСе тоже слово пацана давал? — дочь, кажется, над ним посмеивалась.       — Конечно, — не колеблясь ни секундочки, отвечал он. — Как без этого?       — И прямо сдержал? В богатстве и в бедности. Беречь её… Что там говорят?       Валера нахмурился, вспоминая:       — Я ей сказал: «Жизнь одна, и ты одна». Ну и, получается…       — Поэтому больше не женился? — сложив два и два, предположила Гуля.       Отец покачал головой, цокая без сердитой строгости — скорее, удивлённо. На дочкиной говорилке не стояло ни единого фильтра. Говорят, дети всегда умнее своих родителей… Может, она просто ещё маленькая? Или дипломатия — не её конёк?       — Просто по сравнению с твоей мамой все страшненькие. Я ж её молодой помню…       — Папа! — ещё недавно близкая к слезам Гулька снова хихикала.       — Ну правда, — Валера улыбался. — Честное слово.       Айгуль прикрыла нижнюю половину лица руками, как бы поражаясь папиной дерзости, и смеялась одними глазами. Как похожа она была на Олеську. Той ведь столько же было, когда они встретились: едва-едва девятнадцать. Целая жизнь с тех пор прошла… И Гуля выросла в целую невесту, и Валерий Викторович, давно позабыв своё старое погоняло, превратился в настоящего взрослого, всё ему теперь комфортабельное подавай, и фраза «здоровье уже не то» что-то зачастила. А давно ли скорлупу по коробке гонял!       — А что дядя Марат? — отзвенев задорным колокольчиком, осведомилась Айгуль. — Он слово сдержал?       — О-о-о, — Валерий Викторович запрокинул голову. — Ещё как. ***       Гулька проснулась как раз вовремя, чтобы застать отца шипящим смертельные оскорбления сотейнику с пригоревшей манкой.       — Папа, — позвала она сонно. — А где мама?       Турбо замер посреди кухни, торопливо выдернул изо рта недокуренную сигарету и швырнул в набитую посудой раковину; бычок в ней с шипением утонул. За визитом Марата и пропитательными хлопотами он успел позабыть, что случилось накануне. Дымящийся капот, женские крики, взрыв. Так громко, такая мощная волна. Полная башка мелких-мелких осколков, стеклянная крошка за шиворотом, плачущая дочь, звук горения и страшная невыносимая вонь: смесь горящего пластика, бензина и… плоти.       — Мамы, — заторможено проговорил он, опустив на дочь потяжелевший взгляд, — нет.       — А когда она придёт? — Айгуль оглядела терпящую стихийное бедствие кухоньку. — Она в магазине?       Валера потерянно пожал плечами. Внутри было неладно, тяжело. Как ей сказать?       Айгуль была крохой, но знала, что такое «умерла». Знала, что это случилось с бабушкой, Валериной матерью, знала, что умирают звери и птицы — особенно голуби. Но мама. Как сказать такое маленькой девочке, он был без понятия. Рядом с раздувшимся до размеров Вселенной стремлением оберечь дочь от любой боли Валерино собственное горе показалось ему неважным. Потом будет скорбеть. Он же старший. Он старший здесь.       — Ты знаешь, — Валера присел на корточки и протянул к Гуле руки, подзывая ближе. — Гулёна, так получилось. Мы с тобой вдвоём остались.       — А мама? — упрямо переспросила малышка, устраиваясь в папиных объятиях.       — Мама больше не придёт, — он прижимал дочь крепко-крепко, смотрел распахнутыми глазами в пустоту за её кучерявым затылком.       Та неожиданно захихикала и весело объявила:       — Потому что ты её достал!       — Это она тебе так говорила? — сквозь боль и тяжесть всей ситуации, Валерино отчаяние и уныние, пробился всё-таки смешок.       Вот, значит, как Олеська дочери про папку! Ну, даёт. Достал!       Айгуль гордо кивнула, довольная, что ей удалось передать папе тайное мамино послание.       Валере страшно захотелось зареветь.       Вчерашний день он пережил на автопилоте, на чистом инстинкте самосохранения. Он пешком, неся на плече необутую дочурку, вернулся в черту города, добрёл до мамкиной квартирки в Соцгороде. В пропахшем сыростью и кошаками подъезде привычно нашарил рукой ключ за почтовым ящиком, отпер старую, разбухшую деревянную дверь. Спешно спустился до гастронома — всё того же, всё на том же месте. Даже кассирша та же, только здорово постаревшая. И Валера как будто прежний: в кожанке и шапочке с помпоном, побитый, звенящий мелочёвкой в карманах. Прежний — и на целую жизнь повзрослевший, совсем другой.       Айгуль, на удачу или нет, легко увлеклась изучением нового места, зарылась в какое-то старьё и даже с Валериными старыми игрушками, такими примитивными по сравнению с теми, к которым она привыкла, немного поиграла. Да и спать ей рано захотелось, девяти не было. Турбо с облегчением уложил её в постель, отвлечённо и скомкано что-то набормотав про «утро вечера мудреней» и надолго закрылся без света на кухне, наедине с поллитрухой водки и тяжкими думами о будущем.       И вот теперь, когда и опьянение, и похмелье отступили, когда спасительным флажком замаячил на горизонте Марат, а Гулька вот так запросто хихикала, гибкостью детской психики победив страшное «мама не придёт» — Валере стало так невыносимо тяжело.       — Так, скорлупка моя драгоценная, — он с усилием поднял вдохом рёбра, через не могу улыбнулся. — Порядок теперь такой: «папа достал» больше не говорим. Лады?       — Лады, — с готовностью согласилась Айгуль.       — Смотри мне, — он шутливо ткнул её в пузико указательным пальцем и тут же спрятал руку: дрожала. — А теперь — чеши умываться. Щас завтракать будем.       Он выбрал для Гули тарелочку поменьше и посимпатичней, шлёпнул туда черпак манки сверху кастрюльки, там, где не пригорело. Себе — просто достал ложку. Чего зря посуду пачкать?       — Мелочь, — когда умытая, но лохматая дочь взобралась на стул и криво как-то, всем кулачком, взялась за ложку, окликнул Турбо. — Тебя с ложечки кормить что ли надо?       — Я сама, — возразила «мелочь».       — Держи тогда ложку правильно. Вот так, — чувствуя себя немного глупо, он продемонстрировал дочери, как расположить в руке прибор.       И снова чуть не заревел, когда увидел серьёзную сосредоточенность на её личике, пока она терпеливо перекладывала пальцы, стараясь повторить за папой простой жест.       — Вот так, — сломавшимся голосом похвалил её, закашлялся. — Теперь ешь.       После завтрака настало время уборки. Желая занять дочь и самому на что-то отвлечься, ожидая вестей от Марата, Валера затеял наведение радикального порядка в их с мамой дряхлой однушке.       — Мойдодыра помнишь? — бросил он через плечо, плюхаясь по локоть в мыле возле кухонной мойки. — А? Гуль?       — Не очень, — она болтала ногами за опустевшим столом, явно не спеша взяться помогать.       — Ну, так давай вспоминать. Как там? Как из м… Папиной из спальни, кривоногий и хромой, вылезает умывальник…       Когда окончили разгребать бардак, уже темнело.       — Большая стрелочка показывает восемь! — крикнула Айгуль из комнаты.       — А ты на маленькую смотри, — Валера, взобравшись на стул, заталкивал на антресоли мешок с разным хламом. — Сколько?       — Тоже восемь!       — Да не может быть, — нахмурился Турбо. — Уже так поздно?       Он спрыгнул на пол, но к дочери не пошёл, замер в прихожей. Из подъезда слышался топот множества служебных ботинок.       Неужели обманул Марат? Пришёл накрывать? Даже пусть так… Зачем столько народу? У Турбо ничего нет, никакого оружия, даже арматурины никакой, разве что смеситель в ванной оторвать и им сопротивляться задержанию. А Айгуль как же?       В дверь позвонили — известным уже шифром, — и голос бывшего Адидаса-младшего позвал:       — Турбо.       — Турбо, открывай. Я… Мы помочь пришли.       Быстро сообразив, что лучше открыть, пока не начали выставлять дверь, Турбо рывком подскочил, отщёлкнул все замки. На пороге стоял в гражданском Маратик — спортивная курточка, джинсы. Пацан как пацан. А за ним — шесть человек в боевой форме.       Турбо обвёл всех гостей настороженным взглядом и приготовился к приёму, заранее предвкушая, как больно заломят руки, как вопьются в запястья стальные браслеты наручников.       Но Марат не отдал команды. Вместо этого он присел на корточки и расплылся в широченной улыбке:       — Привет, Айгуленька. Это тебе, — в руке у него возникла здоровая, с две ладони шоколадка.       Незаметно возникшая позади Валеры Айгуль выглянула из-за папиной ноги и кокетливо приняла подношение:       — Здрасьте!       — Слышь, Турбо, — Марат поднял на него весёлый взгляд. — Принимай гостей. Мы быстро.       Валера шагнул в сторону, и его маленькая прихожая, словно банка шпротами, наполнилась сотрудниками правоохранительных органов.       — Короче, смотри, — предоставив Гульке шуршать гостинцем в уединении, бывшие товарищи по улице заперлись в кухне. — У моих родаков дача осталась, недалеко от Яльчика, тут часа два ехать. Там мама моя будет. Везём сейчас Айгуль туда, она присмотрит. А ты мне тут поможешь.       — А потом? — Валера нахмурился. — Куда её потом?       — Ну, — Марат тоже задумчиво ломал брови. — Сам решишь, я так думаю. Если жив будешь.       Оба покивали: хорошее уточнение.       — Вообще, как соберёшь мне вещдоки, там дальше быстро раскидаем всех. И сможешь дочь забрать.       Валера в ответ повозил челюстью, покумекал немного и уточнил:       — На сколько я тебе здесь нужен?       — Пока не принесёшь мне достаточно, чтобы Радже и Ринтику на два пожизненных хватило.       — А мужики эти зачем? Без обид, мужики.       — А это вооружённая охрана. Для тебя и девочки твоей.       — Понял, — ухмыльнулся Валера. — Ладно. Я её соберу. Только цифры оставь. Дочке звонить.       — Не вопрос, — Марат похлопал себя по карманам. — Ручка есть? — и добавил тихо, указав на ухо пальцем: — Аккуратно только. Слушаем телефон там.       — Базар.       Пока Марат царапал на полях какой-то кулинарной книжки номера телефонов и ещё какие-то буквы, Валера вышел к дочери и сел рядом с ней, заглядывая в перемазанное шоколадом щекастое лицо.       — Гулёна, — позвал с нежностью. — Слушай. Поедешь сейчас к дяде Марату в гости?       — Да! — живо согласилась малышка.       — Понравился он тебе?       Кудлатая детская головка интенсивно закивала.       — Давай тогда с тобой договоримся. Слушайся дядю Марата и его маму. Они хорошие люди. Кушай хорошо, не капризничай. А я тут доделаю работу и приеду к тебе. Идёт?       Айгуль, внезапно опечалившись, отложила растаявшую в руках кондитерскую плитку и опустила слёзно набрякшие глаза в пол. Маленькие пальцы её неуклюже дёргали за нитки, торчавшие из прорехи в Валерином свитере.       — Папочка, — его сердце сжалось в болезненный комок. — Ты только сильно не задерживайся, ладно?       Он сгрёб дочь в охапку, обнял крепко, отчаянно, пробасил округлившимся комом в горле голосом:       — Я мигом, дочь. Я каждый день тебе звонить буду. Каждый день. ***       С озера тянуло приятной прохладой; редкие светлячки, похожие на прячущиеся в траве упавшие звёздочки, дружелюбно подмигивали, увлекая Айгуль чрезвычайно. Она пищала и повизгивала, восторженно скача от одного огонька к другому, радостная, что в честь папиного приезда ей разрешили подольше не ложиться спать.       Валера сидел на крыльце добротного деревянного дома, вертя в руках небольшой бумажный конвертик. За спиной у него возник, подволакивая повреждённую в перестрелке при задержании ногу, Марат:       — За скорлупой приглядываешь?       — Смотрю, чтобы она насекомое не съела случайно. Уж больно они ей нравятся, сверчки эти.       — Светлячки?       — Ну.       Марат не без труда, покряхтывая, присел рядом, вынул из-за уха сигаретку:       — Ну, что, поздравляю. Дальше только суд. Оправдательных не ожидается. Прошло время гопников, истинно говорю тебе! Кто поумней, все в политике уже. А этим на нары прямая дорога, — он косо глянул на Валеру. — Как ощущения?       Между ними на несколько долгих секунд повисла наполненная отдалённо позвякивающим детским смехом пауза. Валера медлил отвечать на вопрос, думал о чём-то, ковыряя пальцем бумажный уголок.       — Марат, — резче нужного начал он. — Ты, знаешь, что… Прости меня. Тогда, в 89-м, с меня должны были спросить. Со старших. И контора наша… Помочь мы тебе должны были.       — Да ладно, — Суворов дёрнул плечом, отвернулся куда-то к деревьям. — Забыли.       — Нет, погоди, я искренне тебе хочу сказать. Я, как долбоёб, поверил сплетням. А надо было верить тебе.       — Так я же тоже соврал, получается. Проехали, говорю, Турбо. Я не помню уже, как она…       — Вот, — Валера протянул ему принесённый конвертик. — Я домой заходил. Конечно, дверь сняли, хату выставили, но кое-что осталось.       — Чё это? — Марат негодующе повертел подарок. — Деньги что ли? Не надо мне…       — Да открой ты.       Замолкнув, Маратка осторожно отклеил запечатанный «язычком» конверт, заглянул внутрь. Выдохнул дрожаще, ломано, не думая прятать исказившееся в острой смеси эмоций лицо. На трёх фотографиях в его трясущихся пальцах хохотала, смущалась и просто смотрела прямо в фотокамеру светловолосая девочка с по-лисьи раскосыми серо-голубыми глазами.       — Сохранил же, — тихо сказал Суворов. — Жук.       — Прости, — повторил Валера, хмуро глядя в сгущающуюся чернилами ночь. — И спасибо.       — За дочкой смотри как следует, — пряча глаза и конверт, отозвался Марат. — Это не видак тебе. Буду проверять. Давай.       Он встал и протянул Валере, впервые с их последней в жизни, такой далёкой дискотеки в ДК, твёрдую ладонь:       — Свободен. ***       — Так что, Гульчик, если б не он, нас бы с тобой в помине уже не было, — Валера с усталым вздохом прошёл через кухню к выходу, по пути взъерошивая дочкины кудри. — Так что выбирай себе парня, как Маратик. А не как папка твой.       — Вообще-то, — Айгуль тоже встала и, выходя вслед за отцом, по-домашнему приобняла его, чтобы пожелать спокойной ночи. — Вы оба гопники.       — Это ещё ни о чём не говорит, — мудро отрезал Валерий Викторович. — Всё, спать. Завтра в универ повезу тебя. Загулялась, по-моему.       Айгуль только цокнула раздосадованно и, встав в своём раскуроченном дверном проёме, экспрессивно изобразила, как бы злобно она захлопнула дверь, если б она тут была. ***       А он уж было подумал, что после таких задушевных бесед она начнёт его слушаться!       — Сикавка, — ворчал Валерий Викторович, сверля глазами пустое место в Гулькиной кровати наутро следующего дня.       Свинтила-таки своим ходом. Ну, ничего, думал он, деловито направляясь на кухню к любимым кофеварке и тостеру, я тебя, жопа малолетняя, забирать приеду. Даже расписание на сайте вашем посмотреть не поленюсь. Думаешь, взрослая стала? Папа, мне девятнадцать, не надо меня возить?       Щас.       Надо, ещё как.       Он очень старался не опоздать к окончанию последней дочкиной пары — и надеялся, что она не прогуливает. Всё-таки, поступок её горемыки-бойфренда не давал Валерию Викторовичу покоя. Спать было неспокойно, не жевался омлет, не пился капучино: давно не чёсанный ни о чью оборзевшую харю кулак зудел нестерпимо.       На парковке неожиданно — и давно все студенты при таких солидных тачках? — не оказалось свободных мест. Пришлось подождать, пока какой-то чёрт выкатит свой «Пежо» и уступит старшему. Валера по привычке, от которой не так-то легко было избавиться, приценился; не обалдеть, какие бабки, но будь эта «Пежо» красной или жёлтенькой, какой-нибудь пожилой автор мог бы её прикупить для любовницы или, например, племяшки.       Оставив машину, он широким шагом направился ко входу в университет, намереваясь перехватить Айгульку прямо у дверей. Возле крыльца толпились курильщики и зеваки, в кольцо обступив какой-то непонятный издалека замес.       — Гандон! — раздался до последнего децибельчика знакомый девчачий крик. — Абьюзер!       Мгновенно подрастеряв в солидности, Валерий Викторович дёрнулся на звук, готовый уничтожать обидчиков. Однако, распихав студентиков, он обнаружил, что здесь и без него неплохо справляются.       Айгуль шально размахивала кулачком с зажатым в нём перцовым баллоном — судя по щипучести воздуха вокруг, опустошённым целиком. Металлическое донышко баллончика с глухим стуком снова и снова приземлялось на затылок склонившегося к земле парня. Он отчаянно тёр лицо и кричал:       — Сука бешеная! Уберите её от меня!       — Сам пришёл! Урод, будешь ещё за мной ходить? Сталкер! Пидо…       — Эу, — Валерий Викторович, увидев, что его принцесса уже замахнулась для рокового удара ногой по лицу, решил, наконец, вмешаться. — Гражданочка!       — Папа! — завопила гордо и радостно та. — Ты приехал! Он, блин, пришёл меня забирать, а я трубки не брала, я ему вообще сразу сказала!..       — Да понял я, понял, пойдём.       Оставив болезного требовать, чтобы ему принесли молочка для отмывания перцовки от залитых очей, семейство Туркиных отчалило к автомобилю       — Ты чё, — хохотал, не сдерживаясь, Валерий Викторович. — Пацанка! А ещё говоришь, я гопник!       — Я же сказала, мне опека давно не нужна. Сама разберусь, — протирая салфеткой зудящие от случайно попавшего спрея руки, гордая своим поступком, отчеканила Айгуль. — Я же всё-таки папина дочка.