мы же всё решили?

      Женщина, сидя за столом, нервно перебирала документы. Посмотрев на часы, висящие на стене, Екатерина тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула — время утекало сквозь пальцы. Перед ней на столе были целые сугробы белоснежной бумажной волокиты; хотелось слепить из них снежки и отправить в мусорку. Однообразная работа утомляла: подписывать и перенаправлять доносы, громоздкими стопками сложенные на столе, с особым вниманием прочитывать каждый документ. Взяв очередной лист в руки, светловолосая удивлённо вскинула брови, поскольку упомянутая особа была ей знакома.       — Дунцова. И тут успела засветиться. Надо бы встретиться с ней, пока в СИЗО не загремела, — отложив донос с усмешкой, женщина написала Екатерине. Назначив в сообщении время встречи, уточнила, что явиться нужно обязательно, и пригрозила: неявка будет караться. Убрав донос в отдельную папку, она захватила сумку с тумбы, накинула кофейного цвета пальто и пошла к машине — выезжать с паркинга и встречать пустую ночную МКАД или стоять в пробках среди других ночных пташек, с нетерпением ожидая предстоящей встречи.       По отношению к Дунцовой в ней смешивалось чувство симпатии — болезненной, яркой, неправильной — и, что Екатерина совсем не хотела принимать, чувство влюблённости. Оно стояло удушающим комом поперёк горла и особенно обострялось, когда количество просмотров на интервью Дунцовой росли не за счёт накрутки; даже тяжелая работа не останавливала от ночных рейдов ютуба, нарушающего законодательство Российской Федерации. Ровно так же, как и чертовы бабочки в животе; а кто виноват, что любовь не подвластна законам?       Эти чувства и мысли были хуже тёмного леса; разобраться никто бы не смог, включая саму Мизулину. Единственное, что можно сказать точно, так это то, что каждый раз слышать её фамилию только в отрицательном ключе было пыткой; пыткой и предлогом, чтобы отвлечься от дела любой важности, лишь бы узнать чуточку больше, лишь бы краем уха вновь услышать её чудный голос, искажённый динамиками телефона.       Вечером, готовясь ко сну, Екатерина в который раз прокручивала в голове образ светловолосого ангела — с учётом репутации явно падшего. Каждую, даже самую малейшую и незаметную деталь в ней, она считала уникальной и особенно притягательной. Сегодня к обыденному ежевечернему ритуалу добавилось обдумывание предстоящего разговора — придёт ли Дунцова, во что будет одета, как себя поведёт? Куча вопросов вертелась в голове. Что следовало бы ей сделать? Нужно ли проявить себя более мягкой и открытой в диалоге или наоборот, прибегнуть к крайним мерам — рабочей формальности и отстранённости? Любой неверный шаг может отпугнуть и привести к отсутствию точек соприкосновения вообще.       Екатерина Михайловна любила приезжать в офис рано утром; возможность избежать во-первых плотного трафика московских дорог, а во-вторых ненужных любезностей с половиной коллег. По прибытии в кабинет она начала активно убираться на своём рабочем столе, на фон включив лёгкую музыку для расслабления — сегодня между гимном и горячо любимым Шаманом выбор пал на последнего. Подпевая лёгким, но тем не менее достаточно патриотичным песням, Екатерина скидывала хаотично разбросанные бумаги неразобранными стопками в верхний ящик стола и лишь единственный документ был переложен с угла поближе к центру; кофеварка пыхтела над утренним напитком, на мониторе было открыто несколько вкладок интервью с объектом еë обожания. Правда, после огромного количества часов работы за компьютером даже здоровый сон не давал полноценного отдыха. Глаза напрягались, сидеть и в самом удобном кресле было невыносимо: спина болела, шея быстро уставала, ноги затекали. В дверь неожиданно постучали, прервав возникший в голове поток жалоб. Столь ранние гости удивили; ближайший визит был запланирован лишь через три с половиной часа. Вскинув брови и чуть цокнув языком, она смотрит на дверной проем, после ещё раз сверяет настенные часы с наручными и дает разрешение на вход.       В кабинет уверенной походкой вошла Дунцова в светло-синем пальто и со стаканом кофе в руках. И снова параллели сами собой строятся в голове — Мизулиной кажется, что под руку в парке их пальто выглядели бы парными, и хватило бы одного огромного стаканчика кофе на двоих, хотя тепло и в его отсутствие. Интересно, какой кофе ей нравится? Запах терпкий, похожий на американо или эспрессо. Вновь посмотрев на невысокую блондинку, в ее до боли знакомые глаза, которые раньше Мизулина часто видела только на фотографиях, она поймала себя на мысли, что в жизни взгляд совсем иной: более мягкий и трепетный. А цвет — словно безоблачное голубое небо, насыщенный, нежный. Улыбнувшись своим мыслям, женщина предприняла попытку вернуться к их беседе.       — Добрый день, Екатерина Сергеевна, — два взгляда сталкиваются; противостояние ледниково-голубых и голубовато-зеленых больше походит на обычную игру в гляделки, — Вы удивительно рано. Но сейчас никого нет, так что проходите и присаживайтесь, — да даже если бы Путин сейчас сидел в её кабинете, бедняге пришлось бы ждать за дверью. Собрав остатки трезвого рассудка воедино, женщина почти искренне и доброжелательно улыбнулась, коротко указав рукой на кресло напротив.       — Здравствуйте, — улыбается в ответ Дунцова, ощущая, как от неопределённого тона Мизулиной по спине пробегает холодок, — Вы ведь хотели видеть меня, верно? Вот я и подумала: чем раньше разберёмся с этим вопросом, тем лучше, — и, черт бы её побрал, она, даже вальяжно расположившись в мягком кресле, выглядит так, словно сошла, обложки какого-то невообразимо хорошего журнала. Их разговор завязывался при большом количестве зрительного контакта; Дунцовой лишь бы подзадорить, вывести на реакцию, Мизулиной — всеми силами сдержать ответные атаки; столь откровенный флирт в планы их первого недосвидания не входил.       — Да, хотела. Мне тут буквально вчера подкинули интересное внеклассное чтение, — Мизулина с лёгкой улыбкой на губах одной рукой подняла документ, протягивая его своей собеседнице. Холодные кончики пальцев Дунцовой, кажется, задерживаются на её ладони больше положенного; разряд электрического тока проходит сквозь тело. Мизулина сильно кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать реакции на неожиданное прикосновение, — Что мы с этим будем делать?       — Разве с этим что-то надо делать? — по интонации голоса можно подумать, что сказанное похоже на странный саркастический флирт, — По-моему я действую вполне в рамках закона, явно донос был написан без оснований, — блондинка была уверена в собственной правоте после ознакомления с содержимым документа; она говорила чётко, без всяких заминок, несмотря на то, что их короткий контакт был похож на замыкание электрических проводов: ещё немного, и возгорания не избежать, — Да и это внеклассное чтение Вы нашли, должно быть, в разделе фантастики, — ответная улыбка поражает Мизулину своей очаровательностью, несмотря на то, что их диалог начинал походить на стендап. Правда, это никого не смущало. Разве две серьёзные женщины, говорящие о вполне угрожающих вещах, должны быть хоть сколько-нибудь сосредоточены на чем-либо, кроме друг друга?       — Я вас отлично понимаю, — напряжение в замкнутом пространстве становится физически ощутимым; решая, что для исправления ситуации нужно предпринимать активные действия, Мизулина неторопливо поднимается со своего чудесного кресла и обходит массивный стол, — Екатерина, ничего ведь не случается просто так, верно? — оперевшись бёдрами на угол дубового стола, Мизулина посмотрела на Дунцову сверху вниз, желая показать собственное доминирование в данной ситуации. Когда её оппонентка в ответ просто откидывается на спинку удобного кресла, ничуть не робея от смены позиции, Екатерина понимает: возможное развитие событий набирает всё большее количество оборотов.       — Дело принципа всего лишь. Разве я Вам настолько лично не нравлюсь? — с иронией в голосе спросила Екатерина, делая некое подобие щенячьего жалостливого взгляда. И, конечно, она заметила, неоднозначую игру в гляделки Мизулиной с момента ее входа в кабинет — ее поведение и участие в диалоге явно было каким угодно, только не деловым. А Дунцова, играя привычно с огнём, лишь оттягивала момент, ожидая реакции от своей собеседницы, почти открыто заигрывала с ней и флиртовала, — В противном случае я не могу понять, зачем же Вы мне мешаете? — очередная провокация, рассчитанная лишь на то, что Мизулина не осмелится на неё ответить.       — Дело принципа, говорите? Екатерина Сергеевна, хотите верьте, хотите — нет, но я сама не в восторге и писать этот донос не горю желанием, — вновь отходя от стола, Мизулина не отрывает взгляда от лица собеседницы до тех пор, пока это не является невозможным, — И только работа, чёртова работа заставляет меня это делать, — вставая сзади Дунцовой, Мизулина позволяет себе на секунду сбросить маску безразличия с лица. Ведь если по хорошему подумать, чего такого сделала эта невыносимо красивая женщина? Захотела изменить систему и пошла против неё законными методами? Такое нельзя карать. Такое не заслуживает никаких наказаний, более того — поощрения достойно, ведь о последствиях выделения из серой массы все наслышаны, — Знали бы Вы, Екатерина, как я хочу помочь. Просто не в моей это компетенции, увы. Должности лишат и прямиком в уютные комнаты с полосатыми пижамками лет эдак на семь за предательство Родины.       Адреналин из-за беспокойства за то, что разговор проходит не в очень комфортной и привычной для обеих обстановке, всё-таки взял верх. Рассудок окончательно помутнился; ладони постепенно ползут со спинки кресла на чужие плечи, пробегаются по ним с лёгким надавливанием; кажется, Дунцова тихонько промычала в знак одобрения. Тонкие пальцы цепляют полупрозрачную ткань рубашки, осторожно пробираются под ворот и проскальзывают вперед, чтобы мягким движением очертить острые ключицы. Сдержать возникший порыв сложно; он нарастает, пальцы игриво цепляют лямки кружевного бра, вылавливая с приоткрытых губ очередной полувздох. Катенька, видимо, захотела решить возникшую проблему самым приятным для обеих способом.       — Извини меня за резкость, Кать, — Мизулина осторожно уткнулась в распущенные мягкие волосы, делая вдох полной грудью. На фоне цитрусовых духов, пусть даже не столь терпких, ванильный аромат какого-то средства для укладки дурманил голову хуже бокальчика игристого. Дунцова, немного задумавшись, всё же кивает; делает вид, словно действительно оказалась сильно задета выдвинутыми в её сторону обвинениями. Одной рукой документ злосчастный всё ещё держит, другой чуть поправляет волосы, отодвигая их, чтобы развернуть немного лицо в сторону... Сложно теперь определить, в чью же сторону она разворачивалась; вряд ли какое-то конкретное слово могло точно и ясно описать характер их взаимодействий. На удивление осознавая, что её ничуть не отталкивают и даже близко не отвергают, Мизулина оставила на чужой щеке спрашивающий, немного влажный поцелуй; не встретив сопротивления и здесь, сама отодвинула подальше от шеи Дунцовой волосы. В ответ женщина отклонила голову в сторону, давая большее пространство для вольностей; Мизулина нагло воспользовалась предоставленной ей возможностью, томительно медленно спустилась к линии челюсти, после — ниже к шее, оставляя по пути следования невидимую дорожку из довольно длительных поцелуев; дыхание Дунцовой сбилось так, словно она пробежала длительный марафон.       В кабинете, где нормальную температуру поддерживала умная система отопления, становилось всё жарче с каждой секундой. Положение для продолжения было крайне неудобное, инициативу снова взяла на себя Мизулина; Дунцова неожиданно почувствовала, как одна рука перемещается на её талию и плотно сжимает, а другая разворачивает кресло и после ложится на бедро, обтянутое приятными на ощупь брюками. Их взгляды пересекаются на пару секунд; Мизулиной стоять не особо удобно, но она не чувствует никакого дискомфорта, находясь в такой желанной близости с Дунцовой. Такое количество физического контакта вполне естественно приводит к тому, что низ живота стягивает приятной судорогой. Смотреть на Дунцову сверху — определенно какой-то вид одержимости.       На плечо Мизулиной осторожно ложится небольшая ладонь — Дунцова и сама по себе такая хрупкая, что снесет сквозняком, заглянувшим на кофе; расстояние позволило последней наконец уловить запах немного выветрившихся сладких и приятных духов, отдающих осенней пряностью. Практически одновременно вновь подняв друг на друга глаза, женщины неловко усмехнулись: одна утонула в неоправданно сладком, запретном чувстве, а другая захлебнулась в таянии североокеанских льдов. Медленно приподняв Дунцову, в какой-то момент испугавшуюся нахлынувших на неё ощущений, за подбородок, Екатерина нежно коснулась её приоткрытых губ, увлажнённых, кажется, вишнёвым блеском. Их поцелуй начинался осторожно, словно они пытались без диалогов выведать предпочтения и слабые точки друг друга. Обе позволяли своим рукам определённые вольности: Мизулина крепко сжимала ладонь на чужой талии, пока Дунцова бесстыдно пробиралась под чужой пиджак. После поцелуй приобрёл более уверенный характер; лёгкие укусы в порывах страсти сменялись извиняющейся нежностью. Их спонтанный, местами жаркий, местами нерасторопный, хоть и спонтанный поцелуй приносил удовольствие — обе в него немного застенчиво улыбались. Скинув надоедливый пиджак на стол, который Дунцова практически самостоятельно стянула с неё, Екатерина Михайловна буквально пыталась прочесть по светящимся глазам, желает ли её возлюбленная продолжения. Увидев неуверенный кивок, Мизулина вновь стремительно сократила расстояние между ними.       Во второй раз за этот день неожиданный стук в дверь разнёсся эхом по кабинету, вынудивший Мизулину нехотя остановиться. Раздражённо кинув взгляд в сторону входа, она вновь на короткое время повернулась к Дунцовой с немым вопросом в глазах: кто же посмел им помешать? Должно быть, если у этого человека не будет повода отправиться на отдых в не столь отдалённые места лишения свободы, придётся придумать новую статью уголовного кодекса: умышленное прерывание полового акта. Нервным рывком женщина развернулась, взяла свой светло-голубой пиджак и, в очередной раз наклонившись к Дунцовой, оставила нежный поцелуй на ее щеке.       — Посиди пару минут, — это прозвучало больше как приказ, от просьбы в данном случае не было и намёка; Дунцова покорно сделала вид, что боится лишний раз даже не шевельнуться. Екатерина Михайловна нерасторопно направилась к дверному проему, чтобы выяснить личность негодяя, но прежде чем дойти до него, вновь захотела посмотреть в приятного цвета глаза.       — Екатерина Сергеевна, я думаю, что мы с Вами все решили, — она неторопливо переводила взгляд то вверх, то вниз, словно изучая каждый изгиб тела женщины и восхищаясь при этом той непринужденной элегантности, с которой ей удавалось сидеть даже после их недоинтрижки. Через пару минут взгляд на губах, блеск с которых недавно был стерт самым приятным образом, и вновь обратился к глазам цвета замерзшего океана; в них снежинки и льдистый дождь до сих пор таяли от горячного желания продолжения.       — Конечно, Екатерина Михайловна, — Дунцова закинула ногу на ногу и медленно провела рукой по бедру до колена. Мизулина прикусила губу и улыбнулась; пару мгновений назад там были её руки. С хитрым прищуром сидящая убрала прядь растрепанных волос за ухо и отвернулась на кресле обратно к столу, снова взяв отчёт в руки. Им она займётся чуть позже.       Стук стал более настойчивым. Мизулина вынужденно покинула кабинет, оставив женщину наедине со своими мыслями.       Мечтательно вздохнув, Дунцова удовлетворенно улыбнулась, думая над тем, что прийти на сегодняшнюю встречу все-таки было хорошим решением.